Чтение онлайн

"Все может быть..." Думать чужими словами очень удобно, за них не отвечаешь, если они окажутся неверными.

"Мадам де-Бюрн - женщина без темперамента и - все-таки... Она берегла свое тело, как слишком дорогое платье. Это - глупо. Марина - менее мещанка. В сущности, она даже едва ли мещанка. Стяжательница? Да, конечно. Однако это не главное ее..."

Чувствуя приятное головокружение, Самгин прижался лбом к стеклу.

"Я выпил лишнее. Она пьет больше меня... Это - фразы из учебника грамматики".

Затем он подумал, что вокруг уже слишком тихо для человека. Следовало бы, чтоб стучал маятник часов, действовал червяк-древоточец, чувствовалась бы "жизни мышья беготня". Напрягая слух, он уловил шорох листвы деревьев в парке и вспомнил, что кто-то из литераторов приписал этот шорох движению земли в пространстве.

"Глупо. Но вспоминать - не значит выдумывать. Книга - реальность, ею можно убить муху, ее можно швырнуть в голову автора. Она способна опьянять, как вино и женщина".

Устав стоять, он обернулся, - в комнате было темно;

в углу у дивана горела маленькая лампа-ночник, постель на одном диване была пуста, а на белой подушке другой постели торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал себя обиженным, - неужели для него не нашлось отдельной комнаты? Схватив ручку шпингалета, он шумно открыл дверь на террасу, - там, в темноте, кто-то пошевелился, крякнув.

– Кто это?

Ответил - не сразу - знакомый голос кучера:

– Краулим.

Медленно выпрямился кто-то - очень высокий.

– Я да Вася, - добавил кучер.
– Вон он какой, Вася-то!

Самгин зажег спичку, - из темноты ему улыбнулось добродушное, широкое, безбородое лицо. Постояв, подышав сырым прохладным воздухом, Самгин оставил дверь открытой, подошел к постели, - заметив попутно, что Захарий не спит, - разделся, лег и, погасив ночник, подумал:

"Пожалуй, еще и этот заговорит".

Но Захарий молчал, не шевелился, как будто его не было. Самгин подумал:

"Не смеет заговорить. И точно подслушивает".

Подождав еще минуты две, три, Самгин спросил вполголоса:

– Давно служите у Зотовой?

– Восьмой год, - тихонько ответил Захарий.

– А раньше чем занимались?

Захарий откликнулся не сразу, и это было невежливо.

– Монах я, в монастыре жил. Девять лет. Оттуда меня и взял супруг Марины Петровны...

"Взял. Как вещь", - отметил Самгин; полежал еще минуту и, закуривая, увидал, при свете спички, что Захарий сидит, окутав плечи одеялом.
– Не хочется спать?

– Сплю я плохо, - шопотом и нерешительно сказал Захарий.
– У меня сердце заходит, когда лежу, останавливается. Будто падаешь куда. Так я больше сижу по ночам.

– Трудно в монастыре?

Захарий приглушенно покашлял в одеяло, прежде чем сказать:

– Которые верят, что от мира можно спастись... ну, тем - ничего, легко! Которые не размышляют. И мне сначала легко было, а после - тоже...

– После чего?

– Насмотрелся. Монахи - тоже люди. Заблуждаются. Иные - плоть преодолеть не могут, иные - от честолюбия страдают. Ну, и от размышления...

Было очень странно слушать полушепот невидимого человека; говорил он медленно, точно нащупывая слова в темноте и ставя их одно к другому неправильно. Самгин спросил:

– Вы - что же, - по своей воле пошли в монахи?

– Мне тюремный священник посоветовал. Я, будучи арестантом, прислуживал ему в тюремной церкви, понравился, он и говорит: "Если оправдают, иди в монахи". Оправдали. Он и схлопотал. Игумен - дядя родной ему. Пьяный человек, а - справедливый. Светские книги любил читать Шехерезады сказки, "Приключения Жиль Блаза", "Декамерон". Я у него семнадцать месяцев келейником был.

Самгин отметил: дворник Марины, казак, похож на беглого каторжника, а этот, приказчик, сидел в тюрьме, - отметил и мысленно усмехнулся:

"Тайны сгущаются".

– Вам, конечно, любопытно, за что меня в тюрьму?
– слышал он задумчивый неторопливый шепоток.
– А видите, я - сирота, с одиннадцати лет жил у крестного отца на кожевенном заводе. Сначала - мальчиком при доме, лотом - в конторе сидел, писал; потом - рассердился крестный на меня, разжаловал в рабочие, три года с лишком кожи квасил я. А он был женат на второй, так она его мышьяком понемножку травила, у нее любовник был, землемер. Помер крестный, дочь его, Евгенья, дело подняла в суде, тут и я тоже оказался виноват, будто бы знал, а - не донес. Евгенья - красавица была и страшно умная, выследила, что я землемеру от ее мачехи записки передавал. И от него к ней. Ну, вот. Всех троих нас поарестовали, восемь месяцев и сидел я в тюрьме. Землемера - оправдали и меня тоже, а Василису Александровну приговорили к церковному покаянию: согласились, что она ошиблась. Было мне в ту пору семнадцать лет.

"Тебе и сейчас не больше", - подумал Самгин, приготовясь спросить его о Марине. Но Захарий сам спросил:

– Извините, Клим Иванович, читали вы книгу "Плач Едуарда Юнга о жизни, смерти и бессмертии"?

– Не читал.

– Ах, очень жаль, - вздохнул Захарий.

– Меня?
– спросил Самгин.

– Нет, я о себе. Сокрушительных размышлений книжка, - снова и тяжелее вздохнул Захарий.
– С ума сводит. Там говорится, что время есть бог и творит для нас или противу нас чудеса. Кто есть бог, этого я уж не понимаю и, должно быть, никогда не пойму, а вот - как же это, время - бог и, может быть, чудеса-то творит против нас? Выходит, что бог - против нас, - зачем же?

"Бред какой", - подумал Самгин, видя лицо Захария, как маленькое, бесформенное и мутное пятно в темноте, и представляя, что лицо это должно быть искажено страхом. Именно - страхом, - Самгин чувствовал, что иначе не может быть. А в темноте шевелились, падали бредовые слова:

– Там же сказано, что строение человека скрывает в себе семя смерти и жизнь питает убийцу свою, - зачем же это, если понимать, что жизнь сотворена бессмертным духом?

"Это он, кажется, против Марины", - сообразил Самгин.

– Смерть уязвляет, дабы исцелить, а некоторый человек был бы доволен бессмертием и на земле. Тут, Клим Иванович, выходит, что жизнь как будто чья-то ошибка и несовершенна поэтому, а создал ее совершенный дух, как же тогда от совершенного-то несовершенное?

Швырнув далеко от себя окурок папиросы, проследив, как сквозь темноту пролетел красный огонек и, ударясь о пол, рассыпался искрами, Самгин сказал:

– Вы об этом Марину Петровну спросите.

– Спрашивал. Ей известны все человеческие размышления, а книгу "Плач" она отметает, даже высмеивает, именует ее болтовней даже. А сам я думать могу, но размышлять не умею. Вы, пожалуйста, не говорите ей, что я спрашивал про "Плач".