Чтение онлайн

– Мир вдохновляется Францией, - говорил доктор, размахивая левой рукой, а правой вынул часы из кармана жилета и показал циферблат Вере Петровне.

– Сейчас, - сказала она, а квартирант и нахлебник ее продолжал торопливо воздавать славу Франции, вынудив Веру Петровну напомнить, что Тургенев был другом знаменитых писателей Франции, что русские декаденты ученики французов и что нигде не любят Францию так горячо, как в России.

– Нас любят все, кроме немцев, - турки, японцы,- возгласил доктор. Турки без ума от Фаррера, японцы - от Лоти. Читали вы "Рай животных" Франсис Жамм? О, - это вещь!

Он не очень интересовался, слушают ли его, и хотя часто спрашивал: не такали?
– но ответов не ждал. Мать позвала к столу, доктор взял Клима под руку и, раскачиваясь на ходу, как австрийский тамбур-мажор, растроганно сказал:

– Я - оптимист. Я верю, что все люди более или менее, но всегда удачные творения величайшего артиста, которого именуем - бог1

"Донадьё",- вспомнил Самгин, чувствуя желание придумать каламбур, а мать безжалостно спросила его:

– Ты - понял?

В столовой доктор стал менее красноречив, но еще более дидактичен.

– Я - эстет, - говорил он, укрепляя салфетку под бородой.
– Для меня революция - тоже искусство, трагическое искусство немногих сильных, искусство героев. Но - не масс, как думают немецкие социалисты, о, нет, не масс! Масса - это вещество, из которого делаются герои, это материал, но не вещь!

Затем он принялся есть, глубоко обнажая крепкие зубы, прищуривая глаза от удовольствия насыщаться, сладостно вздыхая, урча и двигая ушами в четкой форме цифры 9. Мать ела с таким же наслаждением, как доктор, так же много, но молча, подтверждая речь доктора только кивками головы.

"Проживет она с этим гигиенистом все свои деньги", - грубо подумал Самгин, и чувство жалости к матери вдруг окрасилось неприязнью к ней. Доктор угощал:

– Попробуйте это вино. Его присылает мне из Прованса мой дядя. Это чистейшая кровь нашего южного солнца. У Франции есть все и-даже лишнее: Эйфелева башня. Это сказал Мопассан. Бедняга! Венера была немилостива к нему.

После обеда Донадьё осовел, отказался от кофе и, закурив маленькую сигару, сообщил, тяжко вздыхая:

– К сожалению-через час у меня заседание. Но мы, конечно, увидимся...

– Да,-сказала мать, но так неуверенно, что Клим Иванович понял: она спрашивает.

– Я сегодня же еду в Париж, - сообщил он. Доктор оживленно простился, мать, помолчав, размешивая кофе, осведомилась:

– Ты очень торопишься?

– Да, ждет клиент.

– Твои дела не плохи?

– Вполне приличны. Не обидишься, если я уйду? Хочется взглянуть на город. А ты, наверное, отдыхаешь в этот час?

Вера Петровна встала. Клим, взглянув в лицо ее, - отметил: дрожит подбородок, а глаза жалобно расширены. Это почти испугало его.

"Начнет объясняться".

– Ты понимаешь, Клим, в мире так одиноко, - начала она. Самгин взял ее руку, поцеловал и заговорил ласково, как только мог.

– А он очень интересный человек.

Хотелось прибавить: "Ограбит он тебя", но сказалось:

– Будь здорова, мама! Очень уютно устроилась ты. Вера Петровна молчала, глядя в сторону, обмахивая лицо кружевным платком. Так молча она проводила его до решетки сада. Через десяток шагов он обернулся - мать еще стояла у решетки, держась за копья обеими руками и вставив лицо между рук. Самгин почувствовал неприятный толчок в груди и вздохнул так, как будто все время задерживал дыхание. Он пошел дальше, соображая:

"Что она думает обо мне?" Затем упрекнул себя:

"Следовало сказать ей что-нибудь... лирическое". Но упрек тотчас же обратился на мать. "С ее средствами она могла бы устроиться не так... шаблонно. Донадьё! Какой-то ветеринар".

Он долго, до усталости, шагал по чистеньким улицам города, за ним, как тень его, ползли растрепанные мысли. Они не мешали ему отметить обилие часовых магазинов, а также стариков и старушек, одетых как-то особенно скучно и прочно, - одетых на долгую, спокойную жизнь. Вспомнились свои, домашние старики и прежде всех- историк Козлов, с его старомодной фразой: "Как истый любитель чая и пьющий его безо всяких добавлений..." Тот же Козлов во главе монархической манифестации, с открытой, ревущей, маленькой пастью, с палкой в руке. Дьякон. Седобородый беллетрист-народник...

"Стариков я знал мало".

Вечером он сидел за городом на террасе маленького ресторана, ожидая пива, курил, оглядывался. Налево, в зеленой долине, блестела Рона, направо - зеркало озера отражало красное пламя заходящего солнца. Горы прикрыты и смягчены голубоватым туманом, в чистенькое небо глубоко вонзился пик Дан-дю-Миди. По берегам озера аккуратно прилеплены белые домики, вдали они сгруппировались тесной толпой в маленький город, но висят и над ним, разбросанные по уступам гор, вползая на обнаженные, синеватые высоты к серебряным хребтам снежных вершин. Из города, по озеру, сквозь голубую тишину плывет музыка, расстояние, смягчая медные вопли труб, придает музыке тон мечтательный, печальный. Над озером в музыке летают кривокрылые белые чайки, но их отражения на воде кажутся розовыми. В общем все очень картинно и природа с полной точностью воспроизводит раскрашенные почтовые открытки.

"Почти нет мух, - отмечал Самгин.
– И вообще - мало насекомых. А зачем нужен мне этот изломанный, горбатый мир?"

Пиво, вкусное и в меру холодное, подала широкобедрая, пышногрудая девица, с ласковыми глазами на большом, румяном лице. Пухлые губы ее улыбались как будто нежно или - утомленно. Допустимо, что это утомление от счастья жить ни о чем не думая в чистенькой, тихой стране, - жить в ожидании неизбежного счастья замужества...

"Нищенски мало внесли женщины в мою жизнь".

Четверо крупных людей умеренно пьют пиво, окутывая друг друга дымом сигар, они беседуют спокойно: должно быть, решили все спорные вопросы. У окна два старика, похожие друг на друга более, чем братья, безмолвно играют в карты. Люди здесь угловаты соответственно пейзажу. Улыбаясь, обнажают очень белые зубы, но улыбка почти не изменяет солидно застывшие лица.

"Живут в согласии с природой и за счет чахоточных иностранцев", иронически подумал Клим Иванович Самгин, - подумал и рассердился на кого-то.

"Почему мои мысли укладываются в чужие, пошлые формы? Я так часто замечаю это, но - почему не могу избегать?"

Мимо террасы, поспешно шагали двое, один, без шляпы на голове, чистил апельсин, а другой, размахивая платком или бумагой, говорил по-русски:

– Плеханов - прав.

– Так что же - с кадетами идти?
– очень звонко спросил человек без шляпы, из рук его выскочила корка апельсина, он нагнулся, чтоб поднять ее, но у него соскользнуло пенснэ с носа, быстро выпрямясь, он поймал шнурок пенснэ и забыл о корке. А покуда он проделывал все это, человек с бумагой успел сказать: