Чтение онлайн

– Нет.

– А Иноков - эмигрировал.

– Он - здесь?

– Да. Я с ним живу.

– Вот как! Давно?

– Уже больше года. Он - хороший.

– Поздравляю, - сказал Самгин и неожиданно для себя прибавил: Берегись, не усадил бы он тебя в тюрьму.

– Ой, что это? Ревнуешь?
– удивленно спросила женщина. Самгин тоже был удивлен, чувствуя, что связь ее с Иноковым обидела его. Но он поспешно сказал:

– Разумеется-нет!.. Может быть-немножко. Вышел Макаров и, указывая папиросой на окно, сказал Самгину:

– Хочет поговорить с тобой...

Внутренне протестуя, Самгин вошел в дом. Алина в. расстегнутой кофте, глубоко обнажив шею и плечо, видела в кресле, прикрыв рот платком, кадык ее судорожно шевелился. В правой руке ее гребенка, рука перекинута через ручку кресла и тихонько вздрагивает, казалось, что и все ее тело тихонько дрожит, только глаза неподвижно остановились на лице Лютова, клочковатые волосы его были чем-то смазаны, гладко причесаны, и лицо стало благообразнее. Самгин с минуту стоял молча, собираясь сказать что-нибудь оригинальное, но не успел, - заговорила Алина, сочный низкий голос ее звучал глухо, невыразительно, прерывался.

– Все-таки это - эгоизм, рвать связи с людями... так страшно!

– Да, - согласился Самгин.

– Он тебя не любил.

– Разве?

– Говорил, что все люди для тебя безразличны, ты презираешь людей. Держишь - как песок в кармане - умишко второго сорта и швыряешь в глаза людям, понемногу, щепотками, а настоящий твой ум прячешь до времени, когда тебя позовут в министры...

– Это... остроумно, - сказал Самгин вполголоса и спросил себя: "Что это она - бредит?"

Затем он быстро встряхнул в памяти сказанное ею и не услышал в словах Лютова ничего обидного для себя.

– Он всегда о людях говорил серьезно, а о себе - шутя, - она, порывисто вставая, бросив скомканный платок на пол, ушла в соседнюю комнату, с визгом выдвинула там какой-то ящик, на под упала связка ключей, - Самгину почудилось, что Лютов вздрогнул, даже приоткрыл глаза.

"Это я вздрогнул",-успокоил он себя и, поправив очки, заглянул в комнату, куда ушла Алина. Она, стоя на коленях, выбрасывала из ящика комода какие-то тряпки, коробки, футляры.

"Она револьвер ищет?"

Но она встала на ноги и, встряхнув что-то черное, пошатнулась, села на кровать.

– Как страшно, - пробормотала она, глядя в лицо Самгина, влажные глаза ее широко открыты и рот полуоткрыт, но лицо выражало не страх, а скорее растерянность, удивление.
– Я все время слышу его слова,

Самгин спросил: не дать ли воды? Она отрицательно покачала головой.

– Я хотела узнать у тебя... забыла о чем. Я - вспомню. Уйди, мне нужно переодеться.

Уйти Самгин не решался.

"Уйду, а она - тоже". Невменяема..."

Вспомнил, как она, красивая девочка, декламировала стихи Брюсова, как потом жаловалась на тяжкое бремя своей красоты, вспомнил ее триумф в капище Омона, истерическое поведение на похоронах Туробоева.

– Иди, пошли мне Дуняшу, - настойчиво повторила она, готовясь снять блузку.

Он вышел на крыльцо, встречу ему со скамейки вскочила Дуняша:

– Меня зовет?

На скамье остался человек в соломенной шляпе, сидел он положив локти на спинку скамьи, вытянув ноги, шляпа его, освещенная луною, светилась, точно медная, на дорожке лежала его тень без головы.

– Здравствуйте,-сказал он вполголоса, не вставая, только протянул руку и, притягивая Самгина к себе, спросил:

– В странных обстоятельствах встречаемся, а? Он был в новом, необмятом костюме серого цвета и металлически блестел. Руку Самгина он сжал до боли крепко.

"Начнет вспоминать о своих подвигах и, вероятно, будет благодарить меня", - с досадой подумал Самгин, а Иноков говорил вполголоса, раздумчиво:

– Кончал базар купец. Странно: вчера был веселый, интересный, как всегда, симпатичный плутяга... Это я- от глагола плутать.

Искоса присматриваясь к нему, Клим Иванович нашел, что Иноков постарел, похудел, скулы торчат острыми углами, в глазницах - черные тени.

– Хворали?

– Да, избили меня. Вешают-то у нас как усердно? Освирепели, свиньи. Я тоже почти с вешалки соскочил. Даже - с боем, конвойный хотел шашкой расколоть. Теперь вот отдыхаю, прислушиваюсь, присматриваюсь. Русских здесь накапливается не мало. Разговаривают на все лады: одни - каются, другие заикаются, вообще - развлекаются.

Он стал говорить громче и как будто веселее, а после каламбура даже засмеялся, но тотчас же, прикрыв рот ладонью, подавился смехом - потому что из окна высунулась Дуняша, укоризненно качая головой.

– Виноват, виноват, - прошептал Иноков и даже снял шляпу. Из-под волос на левую бровь косо опускался багровый рубец, он погладил его пальцем.

"Боевое отличие показывает", - подумал Самгин, легко находя в старом знакомом новое и неприятное. Представил Дуняшу в руках этого человека.

"Вероятно - жесткие, грубые руки".

Подумал о Лютове:

"Он был проницателен, умел разбираться в людях".

Из окна, точно дым, выплывало умоляющее бормотанье Дуняши, Иноков тоже рассказывал что-то вполголоса, снизу, из города, доносился тяжелый, но мягкий, странно чавкающий звук, как будто огромные подошвы шлепали по камню мостовой. Самгин вынул часы, посмотрел на циферблат - время шло медленно.

– Вы - анархист?
– спросил он из вежливости.

– Читал Кропоткина, Штирнера и других отцов этой церкви, - тихо и как бы нехотя ответил Иноков.
– Но я - не теоретик, у меня нет доверия к словам. Помните - Томилин учил нас: познание - третий инстинкт? Это, пожалуй, верно в отношении к некоторым, вроде меня, кто воспринимает жизнь эмоционально.

"Как дикарь", - мысленно вставил Самгин, закуривая папиросу.

– Томилин инстинктом своим в бога уперся, ну - он трус, рыжий боров. А я как-то задумался: по каким мотивам действую? Оказалось - по мотивам личной обиды на судьбу, да - по молодечеству. Есть такая теорийка: театр для себя, вот я, должно быть, и разыгрывал сам себя пред собою. Скучно. И безответственно.

– Пред кем?
– невольно вырвалось у Самгина.

– Ну, как это - пред кем? Шутите... Он тоже закурил папиросу, потом несколько секунд смотрел на обтаявший кусок луны и снова заговорил:

– На Урале группочка парнишек эксы устраивала и после удачного поручили одному из своих товарищей передать деньги, несколько десятков тысяч, в Уфу, не то - серым, не то - седым, так называли они эсеров и эсдеков. А у парня - сапоги развалились, он взял из тысяч три целковых и купил сапоги. Передал деньги по адресу, сообщив, что три рубля - присвоил, вернулся к своим, а они его за присвоение трешницы расстреляли. Дико? Правильно! Отличные ребята. Понимали, что революция - дело честное.

Собираясь резко возразить ему, Самгин бросил недокуренную папиросу, наступил на нее, растер подошвой.