Чтение онлайн

– Это-дура! Она-английских романов начиталась, Гемфри Уарда любит, играет роль преданной слуги. Я ее прозвал цаплей - похожа? Английский роман весьма способствует укреплению глупости - не находишь?

– Не всякий, - поправил его Самгин и вспомнил Анфимьевну.

Раздеваясь в прихожей и глядя в длинное, важное лицо Фелицаты, Дронов, посмеиваясь, грубовато говорил:

– Ты, Цапля, что же это какие фокусы делаешь, а? Она тоже как будто улыбалась, тонкогубый рот ее, разрезав серые щеки, стал длиннее, голос мягче. Снимая пальто с плеч Дронова, она заговорила;

– Иван Матвеич, я обязана...

– Никто не обязан быть глупым. Налаживай самовар и добудь две бутылки белого вина "Грав", - знаешь?

– Как же-с...

– Действуй...

"Нахал", - механически отметил Самгин, видя, что Дронов ведет себя, как хозяин.

Затем Дронов прошел в гостиную, остановился посредине ее, оглянулся и, потирая лоб, пробормотал:

– Любила мелочишки Варвара Кирилловна, а - деловая была женщина и вкус денег знала хорошо. Выла бы богатой.

Взглянув на часы, он тотчас же сел в кресло, вынул из бокового кармана пачку гранок набора и спросил:

– Ну-ко, в чем дело?

Сидя, он быстро, но тихонько шаркал подошвами, точно подкрадывался к чему-то; скуластое лицо его тоже двигалось, дрожали брови, надувались губы, ощетинивая усы, косые глаза щурились, бегая по бумаге. Самгин, прислонясь спиною к теплым изразцам печки, закурил папиросу, ждал.

– Ага, вот оно, - пробормотал Дронов и тотчас же внятно, даже торжественно прочитал:

– "Внутренняя жизнь личности есть единственно творческая сила человеческого бытия, и она, а не самодовлеющие начала политического порядка является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства".

Дронов закрыл левый глаз, взмахнул полосками бумаги, как флагом, и спросил:

– Формулировочка прямолинейная, а? Это - ударчик не только по марксистам...

– Читай дальше, - предложил Самгин, перестав курить, и не без чувства гордости напомнил себе:

"Я всегда протестовал против вторжения политики в область свободной мысли..."

– Тут много подчеркнуто, - сказал Дронов, шелестя бумагой, и начал читать возбужденно, взвизгивая:

– "Русская интеллигенция не любит богатства". Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? "Она не ценит, прежде всего, богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению человека, к обогащению своей жизни ценностями науки, искусства, религии..." Ага, религия?
– "и морали".
– Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти...

"Отвратительно читает, дурак", - сердито отметил Самгин, очень заинтересованный, и, бросив погасшую папиросу, торопливо закурил новую, а Дронов читал:

– "И, что всего замечательнее, эту свою нелюбовь она распространяет даже на богатство материальное, инстинктивно сознавая его символическую связь с общей идеей культуры". Символическую?
– вопросительно повторил Дронов, закрыв глаза.
– Символическую?
– еще раз произнес он, взмахнув гранками.

Читал он все более раздражающе неприятно, все шаркал ногами, подпрыгивал на стуле, качался, держа гранки в руке, неподвижно вытянутой вперед, приближая к ним лицо и почему-то не желая, не догадываясь согнуть руку, приблизить ее к лицу.

"Он чем-то доволен, - с досадой отметил Самгин.
– Но - чем?"

Клим Иванович тоже слушал чтение с приятным чувством, но ему не хотелось совпадать с Дроновым в оценке этой книги. Он слышал, как вкусно торопливый голосок произносит необычные фразы, обсасывает отдельные слова, смакует их. Но замечания, которыми Дронов все чаще и обильнее перебивал текст книги, скептические восклицания и мимика Дронова казались Самгину пошлыми, неуместными, раздражали его.

– "Интеллигенция любит только справедливое распределение богатства, но не самое богатство, скорее она даже ненавидит и боится его". Боится? Ну, это ерундо-подобно. Не очень боится в наши дни. "В душе ее любовь к бедным обращается в любовь к бедности". Мм - не замечал. Нет, это чепуховидно. Еще что? Тут много подчеркнуто, чорт возьми! "До последних, революционных лет творческие, даровитые натуры в России как-то сторонились от революционной интеллигенции, не вынося ее высокомерия и деспотизма..."

"Это - верно", - подумал Самгин и подумал так решительно, что даже выпрямился и нахмурил брови: ему показалось, что он произнес эти два слова вслух, и вот сейчас Дронов спросит его:

"Почему - верно?"

Дронов увлеченно и поспешно продолжал выхватывать подчеркнутое:

– "Любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, уничтожила интерес к ней". "Что есть истина?" - спросил мистер Понтий Пилат. Дальше! "Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, - бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна, своими штыками, охраняет нас от ярости народной..."

Дронов, тихонько свистнув, покачнулся на стуле, шлепнул гранками по колену и, мигая, забормотал ошеломленно:

– Эт-то... крепко сказано! М-мужественно. Пишут, как обручи на бочку набивают, чорт их дери! Это они со страха до бесстрашия дошли, -ей-богу! Клим Иванович, что ты скажешь, а? Они ведь, брат, некое настроеньице правильно уловили, а?

Крепко зажмурив глаза, он захохотал. Его смех показался Самгину искусственным и как будто пьяным. Самгина тяготила необходимость отвечать, а ответы требовали осторожности, обдуманности.

– Для серьезной оценки этой книги нужно, разумеется, прочитать всю ее, - медленно начал он, следя за узорами дыма папиросы и с трудом думая о том, что говорит.
– Мне кажется - она более полемична, чем следовало бы. Ее идеи требуют... философского спокойствия. И не таких острых формулировок... Автор....

– Авторы, - поправил Дронов.
– Их - семеро. Все интеллигенты-разночинцы, те самые, которые... ах, чорт! Ну... доползли до точки! "Новое слово" - а?

Он снова захохотал, Дронов. А Клим Иванович Самгин, пользуясь паузой, попытался найти для Дронова еще несколько ценных фраз, таких, которые не могли бы вызвать спора. Но необходимые фразы не являлись, и думать о Дронове, определять его отношение к прочитанному - не хотелось. Было бы хорошо, если б этот пошляк и нахал ушел, провалился сквозь землю, вообще исчез и, если можно, навсегда. Его присутствие мешало созревать каким-то очень важным думам Самгина о себе.

Как нельзя более своевременно в дверях явилась Фелицата.

– Чай готов. Прикажете подать сюда?

– Иди к чертям, Цапля, - сказал Дронов и, не ожидая приглашения хозяина, пошел в столовую. Хозяин сердито посмотрел на его коренастую фигуру, оглянулся вокруг себя. Уже вечерело, сумрак наполнял комнату, в сумраке искал себе места, расползался дым папиросы. Знакомые, любимые Варварой вещи приобрели приятно мягкие очертания, в углу задержался тусклый отблеск солнца и напоминала о себе вызолоченная фигурка Будды. Странно чувствовать себя хозяином этой фигурки, комнаты, этого дома. Остаться одному в этом теплом уюте, свободно подумать...

В столовой вспыхнул огонь, четко осветил Дронова, Иван, зажав в коленях бутылку вина, согнулся, потемнел от натуги и, вытаскивая пробку, сопел.

Клим Иванович Самгин чувствовал себя встревоженным, но эта тревога становилась все более приятной. Была минута, когда он обиженно удивился:

"Почему я не мог оформить мой опыт так же просто и ясно?"

Но вскоре, вслед за этим, он отметил с чувством гордости:

"В этой книге есть идеи очень близкие мне, быть может, рожденные, посеянные мною".