Чтение онлайн

Он подошел к ней, присел на диван, сказал как мог ласково:

– Очень хорошо спели вы Беранже!

– Да? Приятно, что вам понравилось. Легла удобнее - и сказала, подмигнув, щелкая пальцами:

– Это у меня - вроде молитвы. Как это по-латински? Кредо кви абсурдум7, да? Антон терпеть не мог эту песню. Он был моралист, бедняга...

– ----------7 Верю, потому что это нелепо (искаж. лат.).

Затем произошло нечто, о тем, за несколько минут пред этим, Самгин не думал и чего не желал. Полежав некоторое время молча, с закрытыми глазами, женщина вздохнула и проговорила вполголоса, чуть-чуть приоткрыв глаза:

– Давайте отнесемся к факту просто. Он ни к чему не обязывает нас, ничем не стесняет, да? Захочется - повторим, не захочется - забудем? Идет?

– Прекрасно, - торопливо сказал Самгин.

– Поцелуйте, - приказала она.

Ее лаконизм очень понравился Климу Ивановичу и очень приподнял эту женщину в его глазах.

"Да, это не Алина. Просто, без теня фальши. Без истерики..."

Сознание, что союз с нею не может быть прочен, даже несколько огорчило его, вызвало досадное чувство, но эти чувства быстро исчезли, а тяготение к спокойной, крепкой Таисье не только не исчезло, но как будто стало сильнее. Но объясниться с Таисьей не удавалось, она стала почему-то молчаливее, нелюдимей. Самгин замечал, что она уже не смотрит на него спрашивающим взглядом и как будто избегает оставаться с ним вдвоем. Он был уверен, что она решает вопрос о переезде от Ивана Дронова к нему, Климу Самгину, и уже не очень торопился услышать ее решительное слово. Уверен был и в том, что слово сказано будет именно то, какого он ждет.

"Честная женщина",-думал он.

Он не замечал ничего, что могло бы изменить простое и ясное представление о Таисье: женщина чем-то обязана Дронову, благодарно служит ему, и ей неловко, трудно переменить хозяина, хотя она видит все его пороки и понимает, что жизнь с ним не обеспечивает ее будущего.

"Последние годы жизни Анфимьевны Варвара относилась к ней очень плохо, но Анфимьевна все-таки не ушла на другое место", - напомнил он себе и подумал, что Таисья могла бы научиться печатать на машинке Ремингтона.

Его беспокоил Шемякин, но он был совершенно уверен, что Дронов не помешает ему, и его нисколько не смущал интерес Таисьи к политике.

– Это - от скуки. По доброте сердца. И это уже несвоевременно.

Тем более поразил его Дронов, когда он явился к нему поздно вечером полупьяный и, ошеломленно мотая головой, пробормотал хриплым голосом:

– Тоська ушла. Понимаешь?

Самгин вздрогнул, почувствовав ожог злости. Он сидел за столом, читая запутанное дело о взыскании Готлибом Кунстлер с Федора Петлина 15000 рублей неустойки по договору, завтра нужно было выступать в суде, и в случае выигрыша дело это принесло бы солидный гонорар. Сердито и уверенно он спросил, взглянув на Ивана через очки:

– К Шемякину, да?

Дронов поставил пред собой кресло и, держась одной рукой за его спинку, другой молча бросил на стол измятый конверт, - Самгин защемил конверт концами ножниц, брезгливо взял его. Конверт был влажный.

– На улице сыро?

– Дождь, чорт его... Дождь, - бормотал Дронов, все качая головой и жмурясь.

"Иван, я ухожу от тебя, - читал Самгин написанное крупными буквами, чем-то похожими на цифры.
– Мне надоели твои знакомые и вся эта болтовня и суета. Не понимаю, зачем это нужно тебе и вообще - зачем? Жулики, бездельники, и все больше их. Ты знаешь, что я относилась к тебе хорошо, очень дружественно и открыто, но вижу, что стала не нужна тебе и ты нисколько не уважаешь меня. Ты видишь, как Шемякин ухаживает за мной, а он - негодяй, и мне очень обидно, конечно, что тебе все равно, как негодяй обращается со мной. Конечно, я сама могла бы дать ему по роже, но я не знаю твоих дел с ним, и я вообще не хочу вмешиваться в твои дела, но они мне не нравятся. И ты все больше пьешь. Ты хороший, я знаю, что в корне - хороший, но мне стыдно, что я должна кормить, поить твоих гостей и в этом все для меня. Я думаю, что, может быть, гожусь для чего-то другого, я хочу жить серьезно. Прощай, Иван. Не сердись. Таисья".

Самгин прочитал письмо, швырнул его прочь и несколько секунд презрительно разглядывал Дронова. Иван тоже казался отсыревшим, обмякшим, он все держался за спинку кресла и посапывал носом, мигая, вздыхая.

"Дурак. Кажется, плакать готов", - подумал Самгин, а вслух сказал тоном судьи:

– Она - права. Ты устроил у себя какой-то трактир, вокзал. Клуб бездарнейших болтунов. Тебе кажется, что это - политический салон. Она права...

– Кто не сволочь?
– вдруг, не своим голосом, спросил Дронов, приподняв кресло и стукнув ножками его в пол.- Сначала ей нравилось это. Приходят разные люди, обо всем говорят...

– Ничего не понимая, - вставил Самгин.

– Это, брат, ты врешь, - возразил Иван, как будто трезвея. Ошибаешься, - поправил он.
– Все понимают, что им надо понять. Тараканы, мыши... мухи понимают, собаки, коровы. Люди-всё понимают. Дай мне выпить чего-нибудь, - попросил он, но, видя, что хозяин не спешит удовлетворить его просьбу, - не повторил ее, продолжая:

– Тоська все понимала.

– Очень хорошая женщина для тебя, - мстительно сказал Самгин Клим Иванович.

– Это я знаю, - согласился Дронов, потирая лоб.
– Она, брат... Да. Она вместо матери была для меня.

Смешно? Нет, не смешно. Была, - пробормотал он и заговорил wse трезвей: - Очень уважала тебя и ждала, что асы... что-то скажешь, объяснишь. Потом узнала, что ты, под Новый год, сказал какую-то речь",

Дренов замолчал, ощупывая грудь, так, как будто убеждался в целости боковых карманов.

– Ну, и - что же?
– негромко спросил Самгин.

– Что?

– Речь?

– Ах, да! Огорчилась. Все отращивала про тебя; разве он не большевик?

– А ты изобразил ей меня большевиком? Дроздов кивнул головой, вынул из кармана какую-то книжку.

– Речь передали ей, конечно, в искаженном виде, - заметил Самгин.

– Не знаю.

Дронов хлопнул книжкой по своей ладони и снова:

– Вот - сорок две тысячи в банке имею. Семнадцать выиграл в карты, девять - спекульнул кожей на ремни в армию, четырнадцать накопил во мелочам. Шемякин обещал двадцать пять. Мало, но все-таки... Семидубов дает. Газета - будет. Душу продам дьяволу, а газета будет Ерухимович-фельетонист. Он всех Дорошевичей в гроб уложит. Человек густого яда. Газета - будет, Самгин. А вот Тоська... эх, чорт... Пойдем, поужинаем где-нибудь, а?

Ужинать Самгин отказался, до - спросил, не без надежды:

– Может быть, она вернется?

– Н-нет, не жду. Я ведь знаю, куда она- Это- Роза направила ее, бормотал Дронов, засовывая книжку в карман.

Он ушел, оставив Самгина неспособным заниматься делом Кунстлера и Петлина. Закурив папиросу, сердито барабаня пальцами по толстому "Делу", Клим Иванович закрыл глаза, чтобы лучше видеть стройную фигуру Таисьи, ее высокую грудь, ее спокойные, уверенные движения и хотя мало подвижное, но -красивое лицо, внимательные, вопрошающие глаза. Вспомнил, как, положив руку на грудь ее, он был обескуражен ее спокойным и смешным вопросом: "Что вас там интересует?" Вспомнил, как в другой раз она сама неожиданно взяла его руку и, посмотрев на ладонь, сказала:

– Долго будете жить, линия жизни длинная.

"Менее интересна, но почти так же красива, как Марина. Еврейка, наверное, пристроит ее к большевикам, а от них обеспечен путь только в тюрьму и ссылку. Кажется, Евгений Рихтер сказал, что если красивая женщина неглупа, она не позволяет себе веровать в социализм. Таисья - глупа".

Но это соображение не утешило.

"Все-таки я тоже дон-Кихот, мечтатель, склонен выдумывать жизнь. А она - не терпит выдумок, - не терпит", - убеждал он себя, продолжая думать о том, как спокойно и уютно можно бы устроить жизнь с Тосей.