Чтение онлайн

— «Начала и концы» (1909).

— Статьи Иванова- Разумника и др. о творчестве Шестова.

— «Башня» Вячеслава Иванова.

— Посещение Толстого в Ясной Поляне (март 1910).

Лето 1905 г. Шестов провел в Швейцарии. На обратном пути в Киев заехал в Висбаден (14.09.1905) повидать родителей, которые из-за болезни отца окончательно покинули Киев и поселились в Германии (Берлин, Висбаден и другие города), вероятно, с лета 1905 г. После их отъезда, а может быть и раньше, Шестову пришлось некоторое время исполнять роль управляющего в деле отца. От этой обязанности ему удалось освободиться летом или осенью 1906 г. (см. письмо Шестова к Софье Гр., апрель 1906, и письмо к Герману 20.10.1906). После этого он прожил в Киеве еще две зимы (1906/1097 и 1907/1908). Он уже имел больше свободного времени и мог заниматься. Семейное дело сильно разрослось, и было решено его реорганизовать в акционерное общество. Весной 1907 г. Шестов начал хлопоты, и 11.04.1908 устав был высочайше утвержден (см. приложение). Дело получило название «Товарищество мануфактур Исаак Шварцман» (раньше оно называлось «Мануфактурные склады Исаак Шварцман»). Шестов и его родители были выбраны директорами правления. Фактически родители от дела отошли, и руководство принадлежало Шестову. Организация «Товарищества» принесла Шестову

много хлопот. В архиве Шестова сохранилось 26 писем к родителям, в которых он описывает ход переговоров. За это время Шестов несколько раз ездил в Москву, чтобы увидеться с Фрейманом, который вел дело по созданию акционерного общества.

Как было указано, все эти годы Шестов не мог жить с семьей, потому что должен был скрывать свой брак от родителей. Невозможность совместной жизни очень тяготила Шестовых. Однако, начиная с осени 1908 г., они уже смогли жить вместе, будучи уверены, что родители, поглощенные тяжелой болезнью отца, об этом не узнают. Осенью 1908 г. Шестовы поселились в Германии, во Фрейбур- ге (FreiburgimBreisgau, Jacobistrafle9), и прожили там две зимы (1908/1909 и 1909/1910). Там они сняли квартиру, и Шестов перевез свою библиотеку. Но все же ему приходилось подолгу отлучаться. В феврале и марте 1909 г. он ездил в Киев. Осенью 1909 г. ему снова пришлось поехать в Киев и пробыть там до марта 1910 г. Из Киева Шестов несколько раз ездил в Петербург и Москву. 2.03.1910, на пути из Москвы в Киев, он навестил Толстого в Ясной Поляне.

В январе 1906 г. появилась статья Шестова «Пророческий дар. (К 25-летию смерти Достоевского)» в еженедельнике «Полярная Звезда» (27.01.1906). Об этой статье и о своей жизни в это время он пишет Софье Гр.:

События последнего времени на мне лично отразились очень прозаически. Володя заболел, родители уехали и я… должен был принять на себя дела отца. Вот уже скоро шесть месяцев, как я исполняю эту приятную миссию. Разумеется, писать при этом невозможно. Т. е. собственно, можно писать статьи, я даже писал одну — в «Полярной Звезде», Вы, верно, встретили ее, но ведь хочется не этого. Основательно или неосновательно, но каждый писатель воображает, что у него есть важное дело, что нужно не пересказывать приходящие в голову мысли, а искать, думать и т. д. Мне лично теперь особенно хотелось бы быть совершенно свободным. Правда, не следует быть неблагодарным. Не следует забывать, что десять лет подряд я пользовался полнейшей свободой и что, как только вернется Володя (через 10, 15 дней), я снова буду независимым человеком… Но если бы Вы знали, как в общем скучны все эти дела. И какое в сущности это «занятие» безделье! В мае предполагаю ехать заграницу. Только не в Швейцарию, ибо теперь мой posterestanteнаходится под Берлином. Не знаю, где буду во вторую половину лета. Если попаду в Швейцарию, то, конечно, увидимся. Очень хотел бы послушать Ваши новые работы. Хотя не могу Вам простить, что Вы не исполнили нашего условия и не написали о Чехове. Мне очень бы хотелось, чтобы Вы попробовали свои силы на этом поприще. Почему-то кажется, что Вам удалось бы. Вы совсем бросили мысль о литературной и художественной критике? Ведь при теперешней свободе литературной формы, в статью можно вместить что угодно, даже описание природы, даже диалог. И вместе с тем, нет необходимости знать теоретические рассуждения, которые в драму с таким трудом вмещаются. В конце концов драма — сама неблагодарная литературная форма. Ее рамки всегда приходится посильно раздвигать — это редко удается и разрешается только тем, кто уже успел приобрести себе большую писательскую репутацию. Попробуйте, право, написать в другом роде.

Мою рецензию о Венгеровой забраковали, не напечатали в «Вопросах Жизни». Теперь я ее отдал в «Киевские Отклики» [47] . И там она уже месяц лежит, вообразите себе. Не везет Зинаиде Афанасьевне! Завидую я Вам, что Вы во Флоренции! Как бы и мне хотелось вырваться из киевской атмосферы и пожить на воле. Да, в последнее время это все меньше и меньше удается, и скоро, видно, придется и совсем отказаться от заграничных путешествий.

Проходят годы и с ними уходит все хорошее — молодость и свобода. Поневоле начнешь о спасении души думать. [Киев, апр.(?) 1906].

Возможно, что к тому же времени относится письмо без даты, написанное Шестовым жене:

Ну, слава Богу, дорогая Анна, что все обошлось благополучно. Твое последнее письмо успокоило меня. Совсем другой тон. Боже, как ужасно было думать, что Танюк могла еще опасно заболеть. Странное у меня к ней чувство: кажется, так мало живу с ней — а между тем, право, нет ничего, что бы показалось мне слишком большим, если бы надо было ради нее отдать. Бедная девочка! Верно намучилась крепко. И тебе каково было с ней! Но теперь уже все прошло — какое счастье! Письмо твое я получил еще несколько дней тому назад — но все не мог собраться ответить. Я теперь занят очень и чем? Торгую. Родители должны были уехать, а Володя в Кременчуге. Так вот я за старое взялся. Целый день сижу в лавке и по вечерам как-то не пишется. Хотя совсем не трудное это дело торговля — но настроение дает очень уж будничное, а я привык либо возноситься, либо плакать. И странно чувствовать себя в обстановке, при которой никогда не бывает повода ни для больших радостей, ни для больших огорчений. Для здоровья это самое лучшее. Я уверен, что займись я торговлей и отучи я себя от литературы, я бы скоро совсем оправился. Но я уверен и в другом: через несколько лет такой жизни, я бы снова в один прекрасный день почувствовал бы себя на волосок от сумасшествия. Как все странно и непонятно устроено в жизни! Куда что тянет человека? Отчего никто не может спокойно возделывать свой сад и все бегут, как от пугала, от обыденности, которая все-таки дает если не счастье, то покой, [б/д., 1905–1906].

Вот еще письмо Шестова к родителям, живущим в Берлине, относящееся к тому же времени:

От тебя, мамаша, ежедневно приходят письма: ты все волнуешься и беспокоишься. И тебе кажется, что мы здесь

тоже волнуемся и беспокоимся. Ничего подобного. Я уже тебе писал, что о Киеве мы не беспокоимся. Разумеется, читать о Белостоке [48] было очень тяжело. Но не потому, что связал белостокские события с возможностью такого же несчастья в Киеве. Я уверен, что для многих русских было не менее тяжело читать описание белостокских зверств. Тревожиться же нам лично пока нет никаких оснований. Вчера была депутация у Сухомлинова, и он сказал, что пока он в Киеве, евреи могут быть совершенно спокойны. И ему можно верить вполне. Губернатор Савич утверждает то же. А раз власти не захотят, беспорядков не будет, тем более, что Киев теперь на военном положении. Вот мы и спокойны. Паспорта мы себе возьмем (завтра же начнем хлопотать), так как все равно скоро придется ехать — как только вернется Володя. Он теперь в Карлс- баде и, вероятно, недели через две вернется в Киев: тогда мне можно будет на некоторое время уехать заграницу.

Дела в магазине идут недурно. Торгуют все-таки недурно — особенно оптом. К сожалению, все платежи большие — это оттого, что у нас огромные запасы товара. Все боимся, что потом не достанем — и запасаемся. Убытку на этом не будет — наоборот, будет польза, т. к. товар непрерывно дорожает — но зато приходится много платить. Если б у нас было на 80, 100 тысяч товару меньше, то мы бы имели настолько же больше свободных денег. Может быть, так было бы правильней — но одно время казалось, что торговля идет великолепно — не хотелось упускать случая. Да и теперь еще неизвестно: урожай обещает быть хорошим, нужно рассчитывать, что поторгуем… Данил все по-прежнему живет в Киеве. Здесь Таня с Эрной и Соня. О них, т. е. о Даниле наверное нечего беспокоиться, так как они под защитой консульства находятся в совершенной безопасности. Да и вообще очень беспокоиться, повторяю, нечего. Всякого рода меры мы принимаем. Ну, а затем, конечно, не так страшен чорт, как его малюют. Из заграницы вам все кажется страшнее, чем на самом деле. Бог даст, все обойдется благополучно. (Киев, 11.06.1906).

Лето 1906 г. Шестов, как всегда, провел в Швейцарии. После своего возвращения в Киев он ездил в Петербург и Москву. В Петербурге он заключил договор с новым издателем, с которым он начал вести переговоры весной. Шестов об этом пишет Герману Ловцкому:

Посылаю тебе переводом на Берлин 4305 марок. Я продал вторые издания своих последних трех книг — оттуда у меня такая колоссальная сумма денег. Посылаю деньги на твое имя [в Лейпциг], по причинам, которые ты и сам легко отгадаешь. Тебе придется снабдить его передаточной надписью и переслать в Берлин (адрес: SchmargendorfbeiBerlin; Sulzerstrafle14)… Что до меня, я уже свои обязанности управляющего сложил и теперь очень хорошо устроился. Уже вожусь с тетрадями и книгами. Выйдет ли из этого что-нибудь и что именно выйдет, вперед, конечно, сказать нельзя. Во всяком случае хорошо, что вернулась прежняя свобода. Итак, жду от тебя письма. О получении перевода извести немедленно, а то я буду очень беспокоиться. Первый раз в жизни получил такую сумму. (Киев, 20.10.1906).

Имя издателя в письме не указано. По-видимому, речь идет о М.В.Пирожкове, у которого вышло новое издание «Толстой и Нитше» в 1907 г. Без сомнения, Пирожков намеревался издавать все произведения Шестова, но у него вышла только вышеуказанная книга, потому что он, вероятно, обанкротился в 1908 г. (см. письмо Шестова к Софье Гр. 1909 г.). Следующие две книги Шестова вышли у Ста- сюлевича («Начала и концы» в сент. 1908 г., второе издание «Достоевский и Нитше» — в 1909). А в 1911 г. «Шиповник» издал полное собрание сочинений (см. гл. VII). О переговорах с издателями, кроме письма к Ловцкому, сведений найти не удалось.

*

Как уже было указано, Шестов иногда ездил в Петербург и там встречался с писателями. Выше уже говорилось о ранних знакомствах Шестова и передавался его рассказ о посещении им, вероятно, в 1902 г. Мережковского и Розанова. В своей статье «Лев Шестов» [49] , написанной в 1952 г., Леонид Галич [50] вспоминает:

Любопытно, что когда Шестов начинал свою литературную карьеру, на самой заре нынешнего столетия, на него сразу обратили внимание в некоторых литературных кругах. Например, в окружении Мережковских, а с 1907 года внутри и около перешедшей тогда в руки П.Б.Струве «Русской Мысли»… Помню: и Мережковский, и Гиппиус, и Минский, и Розанов, и Вяч. Иванов, и… Чулков, — все говорили о Шестове с интересом, иногда переходившим в восхищение. (Леонид Галич, 27.04.1952). О встречах Шестова с друзьями в Петербурге также рассказал Алексей Ремизов, который поселился там в феврале 1905 г., после того как получил место в редакции журнала «Вопросы Жизни». До того Ремизов жил в Киеве, где и % познакомился с Шестовым в ноябре 1904 г. О том, как произошло это знакомство, он говорит в статье «Памяти Шестова»:

А познакомил нас Бердяев, всеми любимый и всегда желанный. Был конец ноября, но не Бодлеровский, с болью глухо падающими дровами для камина, а киевский — этот сказочный, захватывающий душу вестник рождественских колядок, с теплым чистейшим первоснегом. На литературном собрании, доклад В.В.Водовозова, Бердяев повел меня куда-то вниз и не в «буфет», как я подумал, или мне хотелось так выдумать, а в «директорскую» с удобными креслами. «Да где же тут Шестов?» И вдруг уви-

дел: за конторкой под лампой, сидевший, сняв пенснэ, поднялся, мне показалось, что очень высокий и большие руки, — конечно, «Лев Шестов»! Это и был Шестов. «Рыбак рыбака видит издалека!» — сказал он и на меня глянули синие печальные глаза… Мне с моим взбалмошным миром без конца и без начала, Шестов пришелся на руку, легко и свободно я мог отводить свою душу на всех путях ее «безобразия». И моим «фантазиям» Шестов верил, доверчиво принимая и самое «несообразное»… «Беспросветно умен», так отозвался о Шестове Розанов, а я скажу «бездонно сердечен», а это тоже дар: чувствовать без слов и решать без «расчета». (Париж, «Последние Новости», 24.11.1938, см. второй том).