Чтение онлайн

Стрелка на часах почтамта подвигалась к цифре «пять». Скоро начнет темнеть, надо успеть сбегать на кладбище, проститься с Катей. Видно, так и не удастся ей встретить Петренко (дома его, конечно, не оказалось), так и не удастся показать ему удостоверение, выданное на имя ликвидатора неграмотности Нины Николаевны Камышиной. Проверила, тут ли оно. Удостоверение лежало в толстой общей тетради — «Дневник ликвидатора».

Кладбище окончательно испортило настроение, нагнало тоску.

Нина постояла у Катиной могилы. Холм засыпали желтые листья. Венок на кресте высох, затянулся паутиной. Нина почему-то не могла оторвать взгляда от муравья, он полз вниз по кресту. От кладбищенской тишины прохватил озноб. Стараясь не глядеть по сторонам, стала пробираться к выходу.

И вдруг услышала:

— Ниночка!

У свежей могилы стоял Петренко. Она никогда не видела у него такого помятого, печального лица. Первой мыслью было — «Анфиса». Нина подошла, испуганно глянула на новый, выкрашенный белой краской крест и прочитала: «Анна Степановна Петренко родилась в 1865 году, скончалась…» Всего две недели, как умерла.

— Вот, Ниночка, похоронил матушку, — сказал Петренко. — Не пожилось ей в Сибири. За своей хатой тосковала, за вишневым садочком журилась. Приехала и… Кабы знать… Идем. Темнеет уже.

Петренко шагал сосредоточенно, глядя себе под ноги. Нина маялась: почему она никогда не может найти нужных слов? Но разве тут слова помогут?

— Вот так, — произнес он, потирая переносицу. И, помолчав, неожиданно признался: — А за крест меня прорабатывали. Просила меня матушка перед смертью… Не мог я слова нарушить.

— Конечно же, не могли, — сказала Нина, чувствуя, что не в силах выразить жалость, сострадание и нежность за доверие, за то, что говорит с ней как со взрослой.

— К Катюше приходила? — спросил Петренко.

— Да, я ведь уезжаю. Завтра. — Она очень торопилась все ему выложить (вдруг скажет «мне пора»): и про вуз, и про биржу труда, и про красноносика, и Акимова, и про то, как Акимов дал направление на курсы ликвидаторов неграмотности.

— У тебя есть время? — спросил Петренко. — Мне нужно зайти в одну мастерскую. Ты не проводишь меня?. Добре. Почему ты не приходила к нам? На работу я бы тебя устроил. — Иван Михайлович остановился, чтобы закурить.

— Знаете, может, это и глупо, но я хотела сама. Понимаете? — Нина взглянула в лицо Петренко. Понял ли, что у нее на душе? Понял.

— Молодец, Ниночко! — улыбнулся Иван Михайлович. — Ну вот мы и добрались. — Петренко открыл дверь в узенькую, как щель, часовую мастерскую.

Нина впервые в жизни увидела столько часов, деревянные резные избушки на курьих ножках с гирями-шишечками, часы в строгих из красного и черного дерева футлярах, жестяные ходики.

Прислушалась к их тиканью. Те, что в футляре-избушке, весело отсчитывали секунды, в дорогих футлярах — внушительно, часы ходики как-то сконфуженно, будто стесняясь, что и им приходится напоминать людям о Всемогущем Времени.

— Ниночко, — окликнул ее Иван Михайлович, — дай-ка руку. Нет, не эту, левую.

К ее изумлению, радости и смущению, он надел ей на руку круглые часики с красной цифрой 12. Остальные цифры — черные.

— Это мне? — спросила она.

— Тебе. В честь начала трудовой жизни, — несколько торжественно произнес Иван Михайлович.

Он выложил перед часовщиком три десятки и, взяв Нину за руку (совсем как в детстве), вывел на улицу.

— Ну, вот теперь мы с часами, товарищ ликвидатор неграмотности, — сказал весело Петренко. Когда-то он так же радовался, подарив ей деревянную куклу.

— Но они же дорогие, — пробормотала Нина, поглядывая на часы. — Разве я могу вот так…

— Можешь.

Видимо, желая дать ей возможность прийти в себя, он заговорил непривычно отвлеченно. Неизвестно, кто становится богаче: тот, кто берет, или тот, кто отдает. От своего человека можно принимать с чистым сердцем, от чужого — лучше голодать. Лично ему часы подарил в гражданскую комиссар. И завещал: все можно догнать, только время не догонишь. Время учит понимать людей, оно заставляет оглядываться на прошлое и заглядывать в будущее. Время судит своим судом. Мудрецы для того и поделили время на самую малую малость, чтобы люди дорожили каждой долькой минуты. Есть такие, что не берегут эти дольки, спохватятся, а время, глядишь, им приговор подписало. Поздно.

Потом Петренко на целых полквартала замолчал.

Дошли до перекрестка.

— Можно мне вас проводить?

— Не проводить, а идем к нам, угощу тебя вареньем. Еще матушка варила. Помянем ее.

Нина почему-то ожидала, что Анфисы не будет дома. Нет, дома. Встретила она их ворчаньем: «Сказал, что скоро вернется, а сам…»

— Ну, ну, не серчай, — добродушно проговорил Петренко. — Поздравь Ниночку, она у нас ликвидатор неграмотности. Едет в деревню. Начинает свою трудовую жизнь.

— Давно пора. Не белоручкой же ей расти. Я вон с десяти лет в няньки пошла, — Анфиса с грохотом выставляла на стол чашки.

— То было раньше, — проговорил Петренко. — А при Советской власти дети должны учиться. Так что ты на нас не нападай.

— Я пойду, мне домой пора, — Нина старалась на Анфису не смотреть.

— И не думай! — Анфиса взяла Нину за плечи и легонько подтолкнула к столу. — Чаю попьешь — тогда иди.

Анфиса подвинула к Нине тарелку с пирогами.

— Ты ешь давай. Это хорошо, что в деревню едешь. Там пища хоть и грубая, но пользительная. А то сильно худая. Что глядишь на меня, будто я злыдня какая?

— Нет, что вы! — сказала и подумала: «Скорей бы уйти, что ли».

— За белоручку не обижайся, — так, к слову пришлось. Мне другое обидно, — сердито продолжала Анфиса, — батрачила. Всякого навидалась. Хлебушек-то чужой с горчинкой. Бывало, слезьми умоешься — с тем и ляжешь. А теперь находются партийцы — идейные товарищи, по всем статьям подкованные… А спросить, кого они защищают? Жалеют тех, кто нашего брата угнетал.

— Пироги дуже смачные, — похвалил Петренко, будто слова Анфисы вовсе его не касались.

— Будет в прятушки-то играть! — Анфиса так хватанула ладонью по столу, что на самоваре боязливо звякнул колпачок.

— Потише ты, Аника-воин! — улыбнулся Петренко.

— Ты зубы не заговаривай!

Пили чай, не глядя друг на друга.

Первой не вытерпела Анфиса.

— Ну, хватит в молчанку играть! — покосилась она на Петренко. — Уж сознался бы! Выговор-то схлопотал?