Чтение онлайн

Небольшая поляна. Телега. Мешки с картошкой. В телеге доски или ящики. Какие-то люди. Нина в нерешительности остановилась за деревьями. Длиннобородый в армяке, тот, что сказал «ботало болтает». Долговязый парень. Сын, наверное, очень похож. Оба копают яму. Зачем? Ах да, закапывают картошку. Мотря говорила, что они вчера тоже где-то закопали в яму картошку до весны.

Старик громко и мерзко выругался.

Нина на цыпочках метнулась за чудо-пень и притаилась. Больше всего на свете она не хотела, чтобы они ее увидели.

— Кажись, кого-то носит, — насторожился парень.

— Белка, видать, — отозвался старик, — кто к крестику пойдет?

Нина вспомнила рассказ Никитичны про «крестик». Девушка зимой ушла в лес и не вернулась. Весной, когда сошел снег, обнаружили «белые косточки». Никто доподлинно не знал, отчего погибла девушка, то ли от зверя, то ли от лихого человека. Никого у этой несчастной не было, кроме выжившей из ума бабки, а потому и похоронили прямо в лесу. Старухи рассказывали, что живет в этом месте лесовик, кто-то божился, что собственными глазами видел. Бабы сюда не ходили ни по ягоды, ни шишковать.

Боязливо озираясь, Нина выбралась на дорогу. Крестик она увидела сразу. Как не заметила его раньше? Черный, почти сгнивший крест, а вокруг темные елки. В деревню чуть не бежала, и все чудилось — кто то за ней гонится.

Старик с кхеканьем колол дрова. Он никак не мог понять, кого Нина ищет.

— Ори громчее, — приказал он. Наконец, разобрав, махнул рукой. — Стал быть, стрикулиста надобно — ступай по колидору, в кабинете председателя портянки сушит.

«Так и есть, — подумала Нина, — никто Козлоногова не уважает. Я ему все выскажу…» Рывком открыла дверь. За столом, взгромоздившись на табурет с ногами, сидел совсем молодой человек в кожаной куртке и буденовке со звездой. А ей-то казалось, что он старик и непременно с сивой козлиной бородкой. Оказывается, Козлоногов совсем молодой и даже красивый.

На печке действительно сушились портянки и подсыхали обляпанные грязью сапоги. На столе: алюминиевая кружка, краюха хлеба и остатки сухой воблы. Козлоногов улыбнулся Нине, дружески, радостно, даже немного глуповато.

Нина чуть не ответила на его улыбку и, обозлившись на себя за «идейную беспринципность», резко заговорила: почему товарищ Козлоногов не ответил на ее письмо? Пришлось из-за этого девять верст пешком тащиться. Потому, что стыдно? Предположим, с ней он мог не считаться. А какое он имеет право обманывать крестьян? Он же подписку проводил не лично от себя, а от имени государства! И они теперь считают, что государство их обманывает.

— Погоди, что ты несешь! — оборвал Нину парень. Его лицо, сначала улыбчивое, потом недоумевающее, выражало теперь досаду.

— Не смейте мне говорить «ты!» Вы не так уж меня и старше! Я учительница. Если не хотите меня уважать, так уважайте учительницу.

Он смотрел на нее во все глаза и вдруг заулыбался.

Все разом прорвалось: неопределенность со школой, обида на бедняка, который не только не захотел ее поддержать, но и обозвал «боталом». А дорога? Разве легко было переться девять верст по раскисшей дороге. Сам бы попробовал. Хорошо еще, что нашлась попутчица. Правда, простоватая Стеша только пугала: «Ой, ктой-то, кажись, стоит за кустом!» А то еще хуже — примется рассказывать, «как намеднись волк мужика задрал». Сейчас, когда уже нечего бояться, просто идиотство реветь. Нина кусала губы, слизывая предательские слезы, и ничего с собой не могла поделать.

Мягко ступая, парень подошел к Нине, осторожно дотронулся до ее плеча.

— Ну, что ты… что? Успокойся, — участливо проговорил он.

Этого еще недоставало, чтобы Козлоногов ее жалел. Она резко отвернулась.

— Вы смеетесь, — сказала она, хотя он, кажется, и не думал смеяться, — это они над вашей артелью смеются. Они из-за вас уже никому не верят…

— Подождите, вы меня с кем-то путаете, — сказал парень, переходя на «вы», — я никого на заем не подписывал, никому ничего не должен.

— А вы кто? — слезы у нее моментально высохли.

— Я кто? Зорин. Виктор Зорин. Наша бригада приехала из города…

Она была так пристыжена и подавлена, что ему пришлось несколько раз повторить:

— Вы откуда? Где работаете?

Нина путано принялась объяснять, что формально она не учительница, а всего-навсего ликвидатор неграмотности. Но это только формально, потому что на самом деле она учит ребятишек, и, окончательно смешавшись, замолчала.

— Лаврушино далеко? — спросил Зорин.

— Я же сказала вам — девять верст.

— И все пешком?

— Я же сказала — подводы не было.

Странное у него лицо: что-то в нем девичье, и потом оно все время меняется. То улыбается, то хмурится.

Зорин быстро обулся, бросив на ходу: «Сбегаю за дровами», исчез за дверью.

Только сейчас Нина поняла, как устала. Пока шла, не так зябли ноги, теперь же их до боли ломило от холода.

Зорин вернулся с охапкой дров. Через несколько минут круглая железная печка раскалилась докрасна.

— Садитесь погреться, — сказал он, подвигая к печке табуретку.

Нина села и с наслаждением вытянула ноги.

— Вы извините… Это дед — он дрова колет — мне сказал, что Козлоногов сидит в кабинете председателя и сушит портянки. Вот я на вас и накинулась…

— Ерундовина, — весело отмахнулся Зорин, — по правде говоря, я рад, что он вас сюда направил, — и, видимо заметив ее смущение, снова заговорил о деде: — Хитрющий старик, любит всякие штучки отмачивать. Он не представлялся глухим? Вот-вот, а сам, между прочим, слышит что надо! Я уже его тут за три дня изучил.

Зорин присел на корточки перед печкой, пошевелил клюшкой дрова, лицо его стало розовым и очень юным. «Сколько ему лет?» — подумала Нина.

Выкатив клюшкой горячий уголек, Зорин ловко подхватил его и бросил на край печки. Нина заметила, что он все делал ловко: накручивал без единой складки портянки, отдирал бересту от полена, а теперь прикурил от уголька и голыми пальцами бросил уголек в печку. Плечи у него узкие, талия, перетянутая красноармейским ремнем, тонкая, а руки будто от другого человека — большие и грубые. Но зато смотреть, как они орудуют, — одно удовольствие.