Чтение онлайн

Моя мать не была единственной женщиной-примером для меня. За пределами пространства, которое она занимала, в моей жизни были и другие женщины, но все они играли примерно одну и ту же роль. Независимо от эпохи, в которой они взрослели, они все, казалось, считывали свои жизни с вполне традиционных сценариев. Они разбирались в швейных машинках и технике Cuisinart, знали, как завернуть подарки в такую упаковку, которая понравилась бы всем. Они собирали детям завтраки в школу и возили их на тренировки по футболу, уроки игры на пианино и совместные игры со сверстниками. Они чистили зубы малышам и укладывали их в постели. Они превратили в искусство такую вещь, как складывание простыней на резинках, – я никогда и близко не подберусь к понимаю того, как это нужно делать. Эти женщины были преданны, они создавали такие дома, в которые тебе хотелось бежать после работы и в которые ты действительно прибегал с радостью. Я до сих пор ощущаю запах свежеиспеченных булочек, до сих пор слышу их смех с кухни, будто я и сейчас скачу на ярко-зеленом четырехколесном «червяке» от Radio Flyer. Они любили и они переживали.

Все это сформировало мое представление о том, что значит быть женщиной. Но в то же время девиз моего поколения был «Мечтай о большем!» Мы были теми маленькими девочками, которым говорили, что мы можем заниматься чем угодно и стать кем захочется. Меня сбивали с толку эти слова, особенно когда я смотрела на окружающих меня женщин, на маму. Мечтали ли они о большем? Занимались ли они чем угодно, становились ли теми, кем хотели? По ним нельзя было так сказать. Как удавалось им, с одной стороны, испытывать столько любви, а с другой – мириться со столькими ограничениями?

Моя мать до сих пор хранит красную шляпку-таблетку со времен своего первого свидания с отцом. Она хранит ее на верхней полке своего шкафа в спальне, вдали от впечатляющей коллекции шляп, что живет в гостевой комнате. Так я узнала о том, что эта шляпа – особенная. Остальные были просто шляпами. Эта была короной.

Когда я была маленькой, у меня была привычка затаскивать стул в родительскую комнату и ставить его у маминой половины шкафа. Если я вставала на цыпочки, как раз могла дотянуться до верхней полки. Я аккуратно разворачивала оберточную бумагу, расстилала ее на матрасе и подходила к зеркалу со шляпой в руке. Я много раз стояла напротив этого зеркала с красной шляпкой-таблеткой на голове. Она никогда не сидела как следует. Мне и маме было суждено носить разные шляпы.

Так что делает девочка, когда осознает, что мамина шляпа не подходит к ее голове?

Я проконсультировалась у книги неписаных правил и сразу же перешла к разделу о парнокопытных. Если я не могу быть мамой, я должна быть папой – или как минимум его мастерской имитацией. А когда ты собираешься строить свою жизнь на имитации, то лучше, чтобы она была стоящей. Тебе придется компенсировать в двойном объеме, придется достигать вдвое большего, соревноваться с другими вдвое чаще и агрессивнее. Тебе придется тратить свою жизнь на бесконечный поиск наградных лент; иначе все узнают, что ты мошенница.

Я выросла в Канаде, так что вы, наверное, решили, что я предпочла толсторога, живущего в Скалистых горах. Но нет, я выбрала мархура, потому что… ну, вы вообще видели мархуров? Самцы мархуров – самые величественные и роскошные козлы на планете. Их рога спиралью устремляются в небо, они в три-четыре раза крупнее тех рогов, что носила Анджелина в фильме «Малефисента». Если уж я собиралась быть парнокопытным, а я собиралась, то мне нужно было пройти весь путь до конца. А мархур символизировал весь путь и еще немного сверх меры.

Так я и поступила. Я перебодала баранов. Я бодалась везде и всюду. Я отмела в сторону тот пример, который мне подавала мать, тот, который она всякий раз с любовью ставила передо мной на стол, и закрыла глаза на успехи своей сестры – она все равно была первой в очереди на примерку красной шляпы-таблетки и, говоря по правде, на ней она смотрелась изумительно. Я подыскала себе комплект крепких, долговечных шор, надела их и принялась маршировать вперед. Я начала оценивать себя по успехам своих братьев. Я упорно соперничала за внимание своего отца. Я придумала себе мужской идеал и приложила свой миленький носик к точильному камню, чтобы соответствовать ему. Я похоронила все женское где-то глубоко внутри себя и жадно вгрызалась во все и вся, что только могло помочь мне стать настоящим мархуром в глазах других.

Я усердно работала, чтобы стать тем, что, как я думала, подходит под описание моего отца. Я набросала список и начала отмечать галочкой каждый из пунктов. Я прошла курс обучения катанию на лыжах в 16-летнем возрасте, в точности как он. Я пошла в университет, на что решались немногие женщины в нашей семье. Я заработала хорошие деньги и своими рогами прокладывала себе путь наверх по корпоративной лестнице. Я обзавелась собственным домом. Я стала знатоком по части обуви, а по выходным превращалась в настоящего воина лыжни. Я слушала Rolling Stones, пила вино и путешествовала по Франции. Я выточила прелестную реплику жизни своего отца и нарекла ее своей собственной. Я добилась. И многого.

Я отчаянно хотела доказать, что я – «свой парень», потому что благодаря этому никто не узнает, что на самом деле я не мечтаю о браке, не хочу детей и ярко-оранжевый батут от Sundance. Мне были неинтересны булочки и сбор завтрака в школу. Наша семья не была религиозной, но я могу с уверенностью вам сказать, что нежелание наполнять всем этим собственную жизнь было по силе равнозначно смертному греху. А большинство людей предпочитают держать свои грехи в тайне.

Самая трудная часть во всем этом процессе, впрочем, часть, которую я изо всех сил пыталась игнорировать, заключалась в том, что где-то в глубине души я понимала: во мне нет того, что нужно, чтобы стать одной из женщин. Я была не из тех, кто умеет сочетать в себе изящество с полной пригоршней сдержанности. Я была не из тех, кто вообще способен что-либо сочетать со сдержанностью.

А потому я тратила свою жизнь на поиски следующего большого свершения, следующей гонки, следующей ленточки, следующего способа доказать свою состоятельность где-то еще, вдали от швейной машинки. Но независимо от того, сколько и чего я делала или сколького добивалась, мне все равно было мало. Быть может, поэтому тот синий жестяной знак на вершине канатной дороги в Уистлере так повлиял на меня в тот день. Эта фраза стала идеальной наживкой, заманившей меня в сети.

Это было бы определенным доказательством того, что я – «свой парень». Это было бесспорно.

Чего я тогда не знала, так это того, как сильно Вселенная любит облачать божественное вмешательство в яркую обертку с синей ленточкой-приманкой. Прошло какое-то время, прежде чем я выяснила это для себя, прежде чем поняла: то, что заманивает нас в приключение, – зачастую полная противоположность того, что выводит нас из него в целости и сохранности.

Я не помню, как приехала в аэропорт или как проходила регистрацию на рейс. Полагаю, в какой-то момент я взвалила свою громадную лыжную сумку на контрольные весы, но я не помню, как это сделала. У меня остались смутные воспоминания о том, как моя сестра взяла на себя роль моего личного шофера, дав мне возможность отдышаться после потока вопросов, которые нервозная энергия моей матери извергала в мой адрес.

Я не помню, во что была одета или что съела на завтрак. Кажется, в завтраке был как-то замешан апельсиновый сок, потому что у меня остались смутные воспоминания о том, как я пролила его на кухонный пол прямо перед холодильником. Подтерла ли я его салфеткой J-cloth? На кухне моей мамы всегда найдется синяя J-cloth.