Чтение онлайн

В конце концов я решил, что моя совесть более не позволит мне руководить храмовыми рабочими.

«Я не хочу больше заниматься этой работой, – сказал я Чиннасвами. – Каждый раз, когда я составляю зарплатную ведомость, мне кажется, что я обманываю ашрам».

Чиннасвами принял мою отставку и попросил главного стхапати взять на себя всю работу. Я вернулся к ведению других строительных работ ашрама, которые все еще шли.

Хорошо известно, что Бхагаван никогда не принимал деньги, но однажды во время строительства Храма Матери я увидел, как он держал их в руках на протяжении нескольких минут. Один из стхапати, работавший очень хорошо, был уволен просто потому, что главный стхапати проникся к нему сильной личной неприязнью.

Этот человек пришел к Бхагавану, вложил все свое выходное пособие в его руки и сказал ему: «Я работал очень преданно, но этот человек попросил меня уйти. Пожалуйста, пусть Бхагаван благословит меня». Бхагаван молча благословил его, глядя на него около десяти минут. После этого он вернул ему деньги.

Когда стены гарбхагрихи достигли потолка, Бхагаван попросил меня написать название храма на стене фасада. Если смотреть на вход в гарбхагриху, можно увидеть двух слонов, вытесанных из камня. Под их ногами вырезан каменный свиток. Полное название храма, Матрубхутесваралайам (Храм Бога в Форме Матери), вырезано в этом каменном свитке. Бхагаван написал мне это название буквами санскрита. Он хотел, чтобы я сделал трафарет, а затем краской нанес буквы на свиток. Позднее один из стхапати должен был высечь название, выдолбив часть с нанесенными мною буквами.

Сидя в холле в присутствии Бхагавана, я старательно вырезал название. Все мое внимание было направлено на эту работу, поскольку я знал, что не могу допустить ни малейшей ошибки. Все то время, пока я работал, Бхагаван наблюдал за мной. Где-то в три часа дня он встал и направился к двери. Все в холле, кроме меня, встали. Я был в процессе вырезания буквы и боялся испортить ее, убрав ножницы с бумаги. Я услышал, как кто-то позади меня пробормотал: «Бхагаван встал, а у этого человека нет никакого уважения. Он по-прежнему сидит на полу. Он даже не прекратил работу».

Бхагаван, должно быть, тоже услышал этого человека, поскольку, похоже, передумал выходить. Вместо этого он подошел и сел на пол рядом со мной. Он положил руку мне на плечо и стал внимательно смотреть, как я заканчиваю вырезание буквы. Затем, вопреки ожиданию, даже не думая выходить на улицу, он поднялся и снова сел на свою софу. После этого никто больше не жаловался на мое неуважение.

Когда вырезание было закончено, я краской нанес буквы на свиток в ногах у слонов. Пока я работал, главный стхапати попытался меня остановить. Он не слишком жаловал меня, поскольку я уже успел поговорить с ним о лени его рабочих. Он крикнул мне: «Остановись! Я единственный человек, который знает, как правильно писать буквы таким образом! Как тебе справиться с такими вещами?»

Бхагаван снова пришел мне на помощь. Он стоял рядом, глядя на то, как я пишу буквы. Он утихомирил стхапати, сказав: «Он делает это не по собственному почину. Я сам велел ему сделать это». Стхапати, зная, что не может указывать Бхагавану, позволил мне закончить работу.

Когда строительство близилось к завершению, опытному скульптору было поручено выплавить для храма статую Йогамбики из пяти различных металлов. Проделать это нужно было методом «потерянного воска». При этой технике статую сначала изготовляют из воска, а затем полностью покрывают глиной, оставляя лишь маленькое отверстие. Когда глина засыхает, ее пропекают, чтобы сделать твердой. Из-за высокой температуры весь воск вытекает через маленькое отверстие, оставляя форму из обожженной глины, куда заливается расплавленный металл.

Заливка расплавленного металла должна происходить в благоприятное время. Астрологи, к которым обратились за советом, выбрали определенный день и сказали, что литье должно быть выполнено между восемью и половиной двенадцатого вечера. Форма была изготовлена заранее, поскольку для ее производства благоприятного времени не требовалось.

В назначенный день в восемь вечера скульптор разжег огонь между аптекой ашрама и баньянами. Он трудился в поте лица в течение нескольких часов, но так и не сумел расплавить металлы в тигле. Я не эксперт в этих делах, но даже я видел, что огонь был очень, очень горяч. Скульптору то и дело приходилось пропитывать одежду холодной водой, чтобы нейтрализовать жару, и все это время он держался на расстоянии от огня, орудуя очень длинными щипцами.

Бхагаван ушел спать в свое обычное время, но когда наступила половина двенадцатого и расплавленного металла так и не было, я почувствовал себя вправе разбудить его. Я отправился в холл, объяснил ему ситуацию и спросил, что нам делать. Бхагаван ничего не ответил. Вместо этого он поднялся и отправился сам посмотреть, как идет работа. Он сел на стул в десяти футах от тигля и стал внимательно смотреть на огонь. В течение одной или двух минут, без дальнейших усилий со стороны скульптора, все металлы начали плавиться.

Бхагаван понаблюдал, как жидкость вливается в форму через отверстие в ее основании. Когда он убедился, что работа проделана должным образом, он вернулся в холл и снова лег спать. На следующий день, когда скульптор сломал форму и осмотрел статую, он очень гордо объявил, что статуя безупречна.

Где-то 1930-х годах, когда я уже завершил множество строительных работ в ашраме, неожиданный визит мне нанес отец. Я отвел его в холл, чтобы представить Бхагавану. По дороге туда я сказал ему: «Поскольку ты дал мне жизнь, я веду тебя к Бхагавану. Пожалуйста, получи у него любое благословение, какое тебе нужно».

Мой отец был явно доволен, что я стал горячим преданным Бхагавана. «Когда ты был мал, – сказал он, – я не хотел, чтобы ты становился садху. Но теперь я счастлив, что родил такого сына. Подобно отцу Маркандеи, я счастлив, что произвел на свет такого тапасина [53] .

Когда я привел его к Бхагавану, Бхагаван стал рассказывать ему обо всей моей работе в ашраме: «Все эти большие здания были построены твоим сыном!» Я немедленно опроверг это заявление. «Нет! Нет! – сказал я Бхагавану. – Все они были построены твоей милостью. Все это – часть твоей лилы (божественной игры). Как бы я сумел сделать хоть что-либо из этого сам?»

Тогда мой отец неожиданно заявил: «Куда бы ты ни пришел, это место будет процветать. Я видел это в твоем гороскопе. Там было любопытное соединение, которое указывало на то, что храмы и строения будут появляться везде, где бы ты ни жил. Именно поэтому я пытался удержать тебя дома. Я хотел, чтобы эти строения появились в нашей деревне. Я знал, что если ты станешь санньясином, то уйдешь жить в другое место. Я пытался помешать тебе стать санньясином, не пуская тебя в школу. Мысль моя была такой: „Если он никогда не научится читать, то никогда не прочтет писания и никогда не обнаружит интерес к Богу". План мой провалился, потому что твоей судьбой было прийти сюда. Я ни о чем не сожалею. Я счастлив, что все случилось, как оно случилось».

Мой отец остался где-то на месяц, и в течение этого периода мы ходили на гири прадакшину практически ежедневно. По окончании его пребывания я проводил его до станции. Пока мы ждали поезда, он начал плакать. Сквозь слезы он спросил, увидит ли он меня еще раз в этом рождении. У меня было сильное внутреннее ощущение, что ответом является «нет».

Однако, чтобы утешить его, я сказал: «Я не думаю, что нам суждено снова встретиться в этом рождении. Но, возможно, ты примешь новое рождение и придешь ко мне. В том рождении, возможно, мы оба будем любить друг друга. Бог может все это устроить».