Чтение онлайн

Ее номер оказался просторным, с большой кроватью, отдельной гостиной и панорамным окном, из которого открывался потрясающий вид на окрестности. Взгляд блуждал по заросшим соснами зеленым холмам с цветными вкраплениями разношерстых построек: среди них были и розовые в испанском стиле, и белые в греческом, и современные. Все главные дороги окаймляли вездесущие пальмы, улицы в любой час шумели моторами автомобилей с глянцевито поблескивающими яркими кузовами.

А над всем этим возвышался купол невероятного калифорнийского неба, которым она так восторгалась, когда была здесь в последний раз. Казалось, оно больше, чем в других местах, хоть Грейс и понимала, что это ерунда, небо — оно небо и есть. Но в Калифорнии его светлая голубизна производила впечатление абсолютно безграничной.

Однако этот вид не успокаивал. В то первое утро Грейс, которая плохо спала ночью, стояла у окна, вцепившись в лацканы махрового халата, глядела в разверзнутую перед ней бездну и чувствовала себя совершенно разбитой. Она заказала завтрак в номер и попыталась еще поспать, хоть и знала, что из этого ничего не выйдет. Какой-никакой аппетит был только к кофе и соку, сочетание которых означало бунт пищеварительной системы, пусть даже сок выжимали из апельсинов, растущих на этих самых холмах. Калифорния казалась абсолютно сюрреалистичной.

Грейс хотелось бы, чтобы с ней был Джин, но он занимался своими делами в Нью-Йорке. Всего пару дней назад они вместе ужинали, а казалось, уже прошел месяц. Джин сказал, что скоро будет «на Западе», — теперь ей нравилось, как он это говорил, обозначая одним-единственным словом весь этот край солнца, апельсинов и странных фальшивых «шато».

По дороге в студию она попыталась вязать в присланной за ней машине, но никак не могла сосредоточиться на пряже цвета фуксии. Плохой знак. Обычно вязание ее успокаивало. Прибыв к павильону с частично установленными декорациями с гобеленовой сумкой, набитой принадлежностями для вязания, в очках, Грейс почувствовала себя настоящей деревенщиной, пусть даже и одетой в накрахмаленную белую блузку, темно-синюю юбку-брюки и балетки на веревочной подошве — наряд, методично подобранный в соответствии с «калифорнийским стилем» в интерпретации журнала «Вог».

Рука Гэри Купера была мозолистой (именно такой ей и представлялась рука его героя шерифа Кейна), а рукопожатие — крепким, но не слишком сильным. Вокруг рта и над бровями на его загорелой коже залегли глубокие морщины. Он с готовностью приветствовал Грейс улыбкой и словами:

— Рад наконец-то с вами познакомиться, мисс Келли.

— А я с вами, мистер Купер, — ответила она, удивляясь, что вообще заставила себя заговорить и надеясь, что голос не выдаст ее нервозность.

— Пожалуйста, зовите меня просто Куп.

Гэри показался ей добрым. По возрасту он был близок к ее отцу, тем не менее Грейс предстояло сыграть его жену. Она улыбнулась и кивнула:

— А вы зовите меня Грейс. Пожалуйста.

После этого они приступили к работе. Сидя в режиссерском кресле напротив Грейс, Купера, Томаса Митчела, Ллойда Бриджеса и Кэти Хурадо, кудрявый Фред Циннеман попросил каждого в нескольких фразах описать, каким тот видит своего героя и как хочет его сыграть. Грейс была очень благодарна за такой подход к делу еще и потому, что он давал ей возможность не только лучше понять каждого персонажа, но и разобраться с тем, как его представляют актеры, а как — сам Фред. Он даже посоветовал Гэри не играть шерифа слишком уверенным человеком, сказав со своим легким австрийским акцентом:

— Уилл Кейн — человек, который действует на пределе своих возможностей. Я хочу видеть перед камерой не Гэри Купера, а мужчину, готового умереть, чтобы спасти свой город, даже если этот город повернулся к нему спиной.

Благодаря этому замечанию Грейс почувствовала себя лучше и, когда пришел ее черед, заговорила медленно и неуверенно, опасаясь, что ее точка зрения прозвучит слишком нескромно, ведь она считала свою героиню главной в фильме:

— Эми Кейн — новобрачная, которая хочет начать жизнь с чистого листа, выйдя замуж и забыв о насилии, сопровождавшем ее ранние годы. А потом обнаруживает, что бежать от прошлого невозможно, и чувствует опустошение.

— Вот именно, опустошение, — сказал Фред, встретившись глазами с Грейс и удерживая ее взгляд, — но она также находит в себе стержень, когда понимает, что должна прийти на помощь мужу. Она не может бежать. Она должна сражаться.

— Да!.. — выдохнула Грейс, осознав, что их с режиссером видение Эми во многом совпадает.

Слово «стержень» большинство людей использовало бы для описания персонажа Кэти Хурадо, самостоятельной и обольстительной владелицы салуна Хелен Рамирес, но когда Фред произнес его применительно к Эми, у Грейс почти перестало крутить живот. Ей все еще требовалось понять, как играть Эми в паре с мужчиной, который куда старше и опытней, да еще в непривычной обстановке. Работа на телевидении научила Грейс корректировать мимику и голос, которые перед камерой казались более резкими, чем на сцене, но большой экран — совсем другое дело. Она надеялась лишь на то, что Циннеман и Купер сумеют направить ее в нужное русло. По крайней мере, Грейс вроде бы смогла настроиться на позитивный лад.

Голливудская машина по производству слухов умудрилась приписать ей связь чуть ли не со всеми артистами, за исключением Джина, единственного, с кем у нее действительно был роман, неизменно песоча ее в колонках о светской жизни. Стоило ей, здороваясь, поцеловать кого-то из актерской братии на вечеринке и уж тем более в ресторане за отдельным столиком, как какой-нибудь сидевший в засаде фотограф фиксировал этот момент и публиковал с заголовком: «Что происходит между Грейс Келли и Гэри Купером?» (или Марлоном Брандо, или Грегори Пеком).

Некоторые сплетни, впрочем, задевали за живое. Судя по всему, кое-кто из ее бывших однокашников по Академии решил скормить прессе пикантные истории из ее прошлого. В одной статейке рассуждали о готовности Грейс прокладывать себе путь наверх через постель, ссылаясь на ее связь «с одним из преподавателей Академии» и цитируя ее неназванного соученика, сказавшего: «Всем известно, что Келли готова на все, лишь бы получить роль. Если она нацеливалась на какую-нибудь роль, у всех остальных шансов не было». Эта колкость привела Грейс в ярость, ее захлестнуло гневом, хотя раньше казалось, что она оставила подобные приступы в прошлом, садясь на самолет в Калифорнию. «Одним из преподавателей» был Дон, и она его любила! Он стал первым после дяди Джорджа человеком в ее жизни, с которым она могла обсуждать то, что действительно дорого ее сердцу. Конечно же, она была к нему неравнодушна! И она упустила гораздо, гораздо больше ролей, чем получила. Сколько раз она тосковала по утрам в постели, зализывая раны, нанесенные ее самолюбию! Но статьи представляли ее безжалостной гарпией, ни дня в своей жизни не страдавшей.

— Это безумие, — сказала она дяде Джорджу, когда они сидели в очень традиционном доме у поля для гольфа в Палм-Спрингс, куда он перекочевал недавно вместе с Уильямом. Благодаря кондиционеру тут царила благословенная прохлада. — Похоже, газетчики и их источники сочиняют что хотят!

— Если бы ты подписала контракт со студией, там дали бы окорот прессе, — ответил Джордж.

— Неужели ты хочешь, чтобы я дала какой-нибудь студии столько власти над собой? Да, студия может контролировать то, что попадает в газеты, но тогда у меня не будет права голоса насчет того, что она сообщит репортерам.

— Боюсь, студии в нашем деле необходимы, — пожав плечами, проговорил он.

— Должен же быть другой путь, — покачала головой Грейс и пригубила розовый лимонад.

— Фамильная строптивость Келли! — засмеялся Джордж. — Мне это нравится. Посмотрим, что ты сможешь сделать.

— Строптивость у меня по обеим линиям, — уточнила Грейс. — Майеров тоже трусоватыми не назовешь.

— Совершенно верно, — согласился Джордж. — Но будь осторожна, Грейс. Многие актеры пытались противостоять студиям и проиграли. Не уверен, что оно того стоит.