Чтение онлайн

После окончания Петербургской Консерватории в 1904 году отец в соответствии со своими склонностями и талантами и по совету своих великих учителей стал композитором – этнографом, что очень ценилось в то время, так как считалось ещё со времен Глинки и Даргомыжского, что музыку создает народ. Все великие русские оперы, симфонии и вообще все виды музыкальных произведений тогда, да и раньше, создавались с использованием мотивов, мелодий, песен и танцев разных народностей России и даже мира. Изучением и использованием в своих произведениях песенного творчества народностей России занимались тогда почти без исключения все крупные композиторы России. Потом после Революции всё это направление Российской музыкальной культуры постепенно утратило свою важность и даже забылось. Конечно, это можно, наверное, как-то объяснить, но это тема для специалистов.

Отец по заданиям и по командировкам Российского Географического Общества ездил по различным губерниям России с фонографом Эдисона и записывал в деревнях и селах песни и другие образцы устного музыкального творчества народов России: русских, татар, башкир, чувашей, белорусов и других народностей России.

За свою композиторско этнографическую деятельность отец был награжден в 1914 году серебряной медалью Российского Императорского Географического Общества под председательством академика Шахматова.

Между прочим, когда перед Отечественной Вой ной в 1940 году я заинтересовался содержимым большого сундука, на котором покоилась моя кровать в комнатке при кухне, я обнаружил кроме теплой дореволюционной одежды отца, его шикарной шубы, костюмов и обуви, также и сам фонограф Эдисона, сложный и дорогой инструмент с большим количеством валиков – трубок из парафиноподобного материала достаточной твердости с записями всех вышеперечисленных песен. Я это понял по этикеткам, наклеенным на каждый из них. После возвращения из эвакуации в 1943 году я всего этого уже не обнаружил. Не представляю себе, кому мог понадобиться в разгар войны старый фонограф Эдисона с валиками?

В 1924 или 25 году, возможно по рекомендации комиссии по сохранению интеллектуальных сил России, к которой имел отношение Горький, отец получил очень большую комнату площадью больше 35 метров в центре Москвы в Трубниковском переулке в доме 26 в районе Арбата. Это был дом для научных работников, так как отец имел большие заслуги ещё до Революции в деле исследования народного творчества и музыкальной культуры народов России и получил признание Российского Императорского Географического Общества (медаль) и Академии Наук России за свой вклад в науку и искусство (имел благодарственные письма от знаменитого академика Шахматова и других известных деятелей науки и культуры того времени и различные награды).

Период времени между 1904 и 1920 годом был затрачен отцом на успешную творческую, исследовательскую и педагогическую деятельность: разъездам по губерниям, селам и деревням, записям песен на фонограф, транспонированием некоторых из них для исполнения известными и малоизвестными певцами и певицами, например, Плевицкой, а также их изданием в виде сборников песен, которые быстро раскупались и использовались в своем творчестве композиторами того времени. У отца появились обширные знакомства в среде композиторов, музыкантов – исполнителей, певцов и литераторов, не говоря уже об общении со своими товарищами и друзьями по Петербургской Консерватории и, конечно, со своими бывшими коллегами-актерами.

У него также появились последователи, поклонники и поклонницы и талантливые ученики, а также его не обходили вниманием довольно красивые женщины из его творческой среды. Я нашел в его архиве много их фотографий с очень личными дарственными надписями.

После 1917 года он некоторое время продолжал свою композиторско-этнографическую и педагогическую деятельность, но в более скромном масштабе в соответствии с запросами нового времени, но всё же довольно активную.

В 1920-х годах отец довольно долго преподавал теорию музыки и другие музыкальные дисциплины в Восточной Консерватории в Казани. В 1922 году ездил с экспедицией по селам Татарстана с целью записи самобытных татарских песен.

Из его научно-исследовательских работ этого времени следует прежде всего упомянуть такие как «Музыкально-творческие корни Русской женщины-крестьянки», а также «Элементы народности в творчестве Н. А. Римского-Корсакова». Я не специалист в этой области, работ было, конечно, гораздо больше.

В конце 20-х годов отец работал совместно со многими другими. известными композиторами-этнографами в Государственном Институте Музыкальной Науки (ГИМН). Эта Московская организация объединяла музыкантов, ученых, композиторов и исследователей в различных областях истории и теории музыки. В ГИМНе были огромная научная библиотека, акустическая лаборатория, опытно-исследовательская мастерская народных и профессиональных инструментов и много другого. ГИМН имел большую этнографическую секцию. На приведенном дружеском шарже «Этнографический хор ГИМНа» Якова Богатенко, также члена этой секции, показаны многие ее члены, активные собиратели и исследователи народной музыки: Н. Н. Миронов, А. В. Затаевич, А. В. Никольский, П. И. Сеница, Я. В. Прохоров, С. Л. Толстой, В. В. Пасхалов и др. Рисунок относится к 1927 году, а сам ГИМН просуществовал с 1921 по 1931 год и затем был разогнан, его этнографическая секция была ликвидирована даже раньше.

Печальна была судьба многих известных этнографов ГИМНа в 1930-х годах, в том числе и автора дружеского шаржа, Якова Богатенко, который, как известно, скончался в тюрьме в годы ВОВ. Он был чужд и неприемлем для музыкальных властей Москвы того времени.

Однако всё, что я выше писал о деятельности отца, получило признание ещё до Революции и в основном после окончания консерватории и после сближения его и долголетней дружбы с уже тогда знаменитым создателем Русского народного хора крестьян Митрофаном Пятницким, а уже при Советской власти отец плодотворно сотрудничал с композитором Ипполитовым-Ивановым и с композитором Асафьевым и многими другими известными композиторами того времени.

В моей памяти сохранились некоторые воспоминания о том, как я, разбирая мешок писем отцу, который нашел в лестничном шкафу (надеялся найти что-то ценное: деньги или фотографии) наткнулся на большое количество писем от многих известных композиторов того времени Балакирева, Римского-Корсакова (записки к отцу) и Лядова, а также от Митрофана Пятницкого, в которых последний обсуждал различные взаимно интересные для них обоих творческие темы и пр. Также в мешке было много писем и от других известных и даже знаменитых деятелей искусства и литературы, например, от сына Льва Толстого Сергея Львовича, а шарж на отца и на Сергея Львовича Толстого висел в рамке на стене моей комнатки долгие годы, а потом был похищен кем то. На нем был изображен Сергей Львович Толстой за роялем, аккомпанируя, а отец стоял рядом и пел. Автором шаржа тоже был Яков Богатенко. Это был тот же 1926 или 1927 год.

Сергей Львович Толстой был профессором Московской Консерватории по классу этнографии и народного песенного творчества, т. е. коллегой отца и сдружились они на почве общих творческих интересов ещё до Революции.

Мне все эти письма и рисунки были не интересны. Я засунул письма обратно в мешок и забросил его обратно в лестничный шкаф, откуда он потом после войны куда-то исчез.

Наряду с мешком писем и некоторыми хозяйственными вещами в этом шкафу я обнаружил несколько ящиков камней с морского побережья, вероятно Черноморского. Как я понял, отец, блуждая по берегу моря и думая о своем, собирал понравившиеся ему красивые камни, приносил их туда, где жил, и перед своим возвращением направлял большую часть их посылкой на свой московский адрес. На фанерных почтовых ящиках был написан адрес: Трубниковский 26–12. Мне трудно объяснить эту его странность 1920-х годов. Он посылал эти ящики с морскими камнями в Москву несколько лет подряд, по одному ящику в год. Камни были красивые, но ничего в них не было необычного, просто продолговатые отшлифованные водой камни с морского побережья. Сколько это стоило ему денег, хлопот и сил таскать их на почту, посылать, получать в Москве, тащить домой. Ящики были тяжелые и для меня неподъемные.