Чтение онлайн

Эти эпизоды относятся к 1940 году или к первой половине 41 года, мне было тогда всего 12-13 лет. После войны мешка с письмами ящиков с камнями и прочих вещей в стенном шкафу на черной лестнице уже не оказалось.

В 27 году отец по причинам, которые мне только теперь стали ясны и понятны, переехал в Минск преподавать в Минском Музыкальном Училище (затем Консерватории). В этом же год умер его друг и творческий единомышленник Митрофан Пятницкий и отца мало что связывало с Москвой, кроме квартиры в ней. Скорее всего, он был приглашён туда одним из своих друзей и старых коллег по Петербургу, например, Василием Золотаревым, (также учеником Римского-Корсакова), который уже жил и работал в Минске, а также возможно отец потом пригласил с собой своих бывших учеников, так как некоторые в конце 1920-х годах переехали жить и работать в Минск, и также преподавали в Минском музыкальном училище. Может быть, всё было наоборот, и отец был приглашен в Минск с некоторыми из своих бывших учеников, например, Николаем Ильичом Аладовым, который был на 20 лет моложе. Я склоняюсь к этой версии. Николай Ильич Аладов в своей молодости был очень талантливым, но необычно скромным и застенчивым человеком, погруженным в мир музыки, чтобы самостоятельно куда-то отправляться. Конечно, причины переезда отца в Минск я могу теперь вполне объяснить. Там открывались для него большие перспективы творчества и научно – педагогической деятельности из-за планов новых белорусских властей сделать Минск городом, который был бы не хуже Москвы, Ленинграда или Киева.

Возможно он также хотел быть подальше от всех смут и бурлений в музыкальном мире Москвы того времени, имея неудачный опыт своей работы в этнографической секции ГИМНа и вспоминая судьбу некоторых своих несчастных коллег-этнографов.

В Москве все перспективные места были уже заняты своими московскими кадрами и приезжими кадрами с революционными заслугами из провинции, близкими к тогдашней власти. Отец же был из Петербурга и к тому же являлся великороссом, как он гордо писал в своей автобиографии, наивно полагая, что это положительная характеристика, а оказалось совсем наоборот.

Возможно, отец также приехал в Минск не только со своим любимым учеником Н. И. Аладовым из Петербурга (тогда уже Ленинграда), но также пригласил в Минск другого бывшего своего ученика Алексея Ковалева из Москвы и некоторых других, или они сами решили к нему приехать, мне это, к сожалению, не известно. На фотографии Минского периода отец показан в кругу своих бывших учеников и новых студентов, среди которых был Алексей Ковалев, Любан и другие.

Конечно, как я теперь думаю после погружения в атмосферу того времени – какой молодой человек в те смутные времена решился бы поехать в чужой город без приглашения такого авторитетного для него человека, как мой отец. А они, напоминаю, все были ещё сравнительно молодыми людьми в возрасте 30–35 лет, фанатики своей профессии и в основном мало приспособленные к суровой жизни того времени. К тому же они все были преимущественно из так называемых «бывших», опасающихся неприятностей. Отец вынужден был взять на себя роль их опекуна и наставника по жизни, помогая им устроиться в новом для них городе. Они уже были сравнительно опытными профессионалами по специальности Теория музыки и композиции, но мало приспособленными к суровому быту конца 20-х годов. Перед своим приездом в Минск они обменивались с отцом письмами, в которых обсуждались важные житейские и профессиональные вопросы. У некоторых его бывших учеников ещё были живы родители и другие родственники, которые опасались за них, боялись разных случайностей и неприятностей. К тому же в провинции, которой считался Минск, было сытнее и спокойнее, чем в голодных и небезопасных в то время столицах.

Впоследствии отец возглавил учебную часть Минского Музыкального Училища и стал также вести ещё один класс композиции. Он постепенно обрастал всё более серьезными обязанностями на работе, а также новыми учениками, будучи не обремененным, как большинство преподавателей, семейством с детьми и родственниками. К тому же он имел блестящее профессиональное образование, большой опыт работы и авторитет в музыкальных кругах России того времени. Однако этот счастливый период в его жизни продолжался недолго.

Во время преподавания в Минском Музыкальном Училище у отца завязался роман с одной из своих уже взрослых учениц Евгенией Петровной Керножицкой. Ему тогда было уже 58 лет, а ей около 30, они полюбили друг друга и в результате этой любви в 1928 году 28 января в Минске появился на свет я. Хочу особо подчеркнуть, что мой отец был глубоко нравственным и порядочным человеком, хотя и был активным атеистом. Он никогда не пил алкогольных напитков и не курил. Помогал духовно и материально своим ученикам, как это было, наверное, принято в то время, а к некоторым из них относился с отцовской любовью и заботой. Он очень переживал в связи с отсутствием детей у своей постоянной подруги по жизни Раисы Федоровны Чигиной, о которой я расскажу ниже.

Душевные и профессиональные качества отца не могли не привлекать к нему людей и учеников. У него было много друзей, учеников и знакомых, как в Москве, так и в Петербурге-Ленинграде. В своих беседах и разговорах он тщательно избегал разговоров о политике властей, отмалчивался и не вступал в споры. Для него критериями были прежде всего призвание, талант и трудолюбие его учеников. С этих позиций он и подбирал себе студентов. Однако он забыл о существовавших у большевиков лозунга: «Кто не с нами, тот против нас» Аполитичность ему не помогла. В 1928 году начались неприятности с руководством Консерватории и с властями города из-за доносов на него. Эпидемия доносов после Москвы и Ленинграда докатилась и до Минска.

Итак, из-за доносов своего ученика Любана, что отец не уважает комсомольцев, начались расследования, мучительные для отца. Он не привык к таким обвинениям, так как считал, что основной обязанностью студентов является учеба и если студент талантлив, то ему многое следует прощать, даже неприсутствие на комсомольских собраниях, неучастие в различных политических мероприятиях и пр. Главное для него учеба и усердие.

Такое тогда не прощалось, и Любан воспользовался этим, только непонятно зачем. Он был многим обязан моему отцу, кто или что толкнуло его на этот поступок? Очевидно революционный фанатизм молодежи того времени. Наступило мирное время и партийные органы в своей борьбе за власть призывали молодежь бороться с пережитками, выявлять скрытых врагов, активно участвовать в строительстве нового светлого будущего…

Отца заставляли оправдываться, писать объяснительные записки, обещать исправиться. Он этого не смог выдержать. Всё взвесив с учетом того, что у него родился только что сын, не было своей квартиры в Минске и получив поддержку матери, отец решил завершить все свои дела в Минске, быстро собраться и уехать в Москву со своей новой семьей, опасаясь, по опыту своих друзей и знакомых, что ему напоследок «пришьют» какую-нибудь политическую статью и он не сможет так просто отделаться. Он поспешно оформил все необходимые документы и переехал с семьей в Москву, где у него уже была очень большая комната со всем необходимым для жизни и работы: мебелью, книгами, нотами, роялем, картинами и комнатными цветами, которые он заботливо и умело выращивал. Это был скорее небольшой зал, разделенный двумя колоннами пополам, где можно было устраивать даже камерные музыкальные вечера. В этой же квартире из десяти комнат жила масса других людей, каждая семья в своей комнате, в том числе и недоброжелатели, и завистники, а также многолетняя бездетная подруга отца Раиса Федоровна Чигина, скромная тихая старушка, обожавшая моего отца и также полюбившая меня и мою мать. У нее никогда не было своих детей. Носились слухи, что отец в своей буйной актерской молодости похитил ее из обеспеченного родительского дома совсем юной. Она помогала меня воспитывать, кормила, стирала пеленки и гуляла со мной, а после смерти матери в 1935 году заменила мне мать, хотя и ненадолго.

Завершающиеся 1930-е годы не принесли отцу облегчений и в Москве. Время было жестокое и не только для отца. На фоне ожесточенной схватки за власть между группировкой Сталина с его сторонниками и группировкой Троцкого с его последователями, происходили малозаметные для окружающих схватки за жилье, работу, должности и места под солнцем на всех уровнях и всеми средствами, в том числе с помощью доносов, в которой сторонники Троцкого были большими мастерами.

К чему я клоню. В определенной степени отца погубила его огромная комната в современном доме в центре Москвы, предоставленная ему за дореволюционные «старорежимные» заслуги, как некоторые тогда считали. Возможно, он бы уцелел, если бы его жизнь со мной пошла по другому пути. Например, остался бы он в Минске, пойдя навстречу претензиям комсомола и руководства Консерватории. Мне трудно встать на его место в его обстоятельствах. Соблазн был очень большой вернуться в Москву и осесть в своем благополучном гнездышке и переждать бурю, как он возможно думал.

Однако в Москве наступили ещё более жестокие времена, чем раньше. Массово сыпались доносы в органы по самым разным поводам. Доносы в те времена были самым модным и эффективным средством достижения своих скрытых целей у определенного рода людей. Наверное, в этой связи вспомнили и о доносе И. И. Любана из Минской Консерватории.

Когда отец со мной возвращался из деревни в Москву приблизительно в начале 30-х годов, там в это время было ненамного лучше, чем в деревне, но всё же была возможность что-то продать, чтобы немного и скудно прокормиться. Отцу приходилось продавать все свои ценности, которые он приобретал в годы своего процветания и благополучия в Петербурге после окончания Консерватории в 1904 году.