Чтение онлайн

З.: Апресян, Мельчук, это же он всех пригласил.

П.: Да.

З.: Левин.

П.: Левин, да. Так что надо воздать Виктору Владимировичу хвалу именно за то, что у него был прямой взгляд.

З.: Прежде всего за то, что он оценил Михаила Викторовича и его пригласил.

Т.: Да, да.

П.: И мне это особенно дорого. Так вот, идет у нас с Виктором Владимировичем разговор, и вдруг он говорит: «А как вы отнесетесь к тому, чтобы работать в Институте русского языка?» И я ответил (как всегда в минуту растерянности, очень неуклюже сказал): «Виктор Владимирович, вы ставите меня в положение буриданова осла. Я не знаю, куда мне двинуться – туда или сюда». Виктор Владимирович говорит: «Ну хорошо. Давайте мы сейчас решим, что вы будете работать в Институте русского языка», – решил все, значит, Виноградов. Взял – повернул на другую сторону. «А насчет университета мы потом посмотрим». И на самом деле потом он меня и в университет приглашал. Ну вот. Значит, мама была жива, и она даже встревожилась и спросила: «Мишенька, а ты сможешь?» (З. смеется.) Маме – спасибо ей, она заботилась обо мне… чтобы я не зазнавался. Ну вот. Значит, сейчас я посмотрю, чего… Теперь, почему меня Виктор Владимирович пригласил. Он же мои статьи [вряд ли читал]… там, три или четыре статьи напечатано в «Ученых записках МГПИ», которые никто не читал, они выходили очень маленьким тиражом. Раздумывая об этом, я подумал – вот почему. В журнале «Вопросы языкознания» шла дискуссия о преподавании в вузах истории русского языкознания, вернее, языкознания в России, и я написал статью, которая была напечатана, по повелению, конечно, Виноградова, в «Вопросах языкознания». И я думаю, что некоторые идеи этой статьи Виктору Владимировичу показались близки. А идеи эти – они были не менее близки и мне. (З. смеется.) Идеи такие. Надо прекратить издеваться над русскими языковедами. Они все рассматривались как люди, которые находились под влиянием западных ученых (компаративисты – это сначала на Западе, а потом Востоков и Буслаев у нас). Еще не полностью исчезло стремление изобразить всех языковедов как сторонников какой-нибудь социальной прослойки – «работали для каких-нибудь социальных сил». И я вот восстал против этого принижения русской лингвистики и написал о том, что надо изучать, как одно учение порождает другое учение, как одно вырастает из другого.

З.: В духе «Этюдов о стиле Гоголя».

П.: Да-да-да-да-да-да-да-да.

З.: На самом деле это та же мысль.

П.: Да. Сейчас я не помню уже… статья эта в журнале сохранилась, но я давно ее писал, и… ну, например, первые статьи Бодуэна написаны явно в потебнианском духе. Ясно, был мост, который от одного к другому был перекинут. И так дальше – Фортунатов оказал влияние на очень многих ученых, которые иногда далеко от него ушли, например Ильинский, убитый Сталиным (Ильинский есть артист, а это ученый). Вот. И эта идея пронизывает статью. Ну, я думаю, что Виктору Владимировичу это было близко, потому что ему, наверно, тоже было тошно от того, что русское языкознание всячески умаляется, то оно подражательное, то оно следует каким-то всяким социологическим схемам, и поэтому… Откуда он меня знал-то? Вот я догадываюсь. Наверно, только по этой статье.

З.: А может быть, он статью о слове как единице языка знал?

П.: Я думаю, что он вряд ли читал «Ученые записки МГПИ». Хотя, с другой стороны, Василенко, который был чинопочитающим человеком, вот особенно таких достойных людей, как Виноградов, может быть, ему дарил.

З.: Дарил, наверно.

П.: Ну вот. (Пауза.) Пришел я в ваш Институт русского языка, и меня (сейчас я буду рыдать) избрали секретарем парторганизации. Причем это сделал хитрый Левин. Ему надоело быть секретарем, и он подговорил меня выдвинуть. Боже мой, как я умолял меня не избирать! Вот до такой глупости, что сказал: «У меня все время голова болит». Но они были неумолимы. Потом мне сказали, что присутствовал на моем избрании, как на избрании вообще всяких секретарей, уполномоченный райкома, и он даже сказал: «Ну, если он говорит, что у него все время голова болит, не надо его избирать». Но они все-таки решили на мне отыграться.

А идея-то у них была какая? Обыватели Института русского языка решили, что я любимчик Виноградова. [А в любимчики я почему попал?] Виноградов получил то ли от ЦК задание писать работу «Русский язык и советское общество», то ли это ему самому пришла в голову идея, и он меня назначил руководителем этой работы «Русский язык и советское общество», образовал для этого специальный сектор. Ожегов стал руководителем сектора культуры речи, а я – сектора современного русского языка. Ну, ясно, что я любимчик. Ко мне подходили сотрудники вашего института и говорили: «Вы попросите Виктора Владимировича, чтобы он дал в наш сектор две ставки». Я говорю: «Да как я буду просить Виктора Владимировича по вашему сектору? Я могу просить только по теме „Русский язык и советское общество“».

А тут, действительно, было так. Ну, о чем я просил? Прихожу к Виктору Владимировичу – говорю: «Ламара Капанадзе очень была бы хороша…», а Ламара Капанадзе просилась в мой сектор от Шведовой… Я говорю: «Хорошо бы перевести Ламару Андреевну Капанадзе в мой сектор». Он говорит: «Ну что же, если она согласна, пожалуйста». Вот. «Мне нужна машинистка на две недели, дайте мне лишнюю машинистку только для нашего сектора». – «Ну что же…». Зовет… заведующую машинным бюро и говорит: «Дайте еще Панову» (или Михаилу Викторовичу) «две машинистки на две недели». Ну вот, в общем, так, [нрзб. ] легенда, что я его любимчик, хотя на самом деле он никаких поблажек мне не делал. Вот, Елена Андреевна, подтвердите.

З.: Нет, я могу сказать, что он очень хорошо относился к Михаилу Викторовичу, действительно… с уважением, и я бы даже сказала, может быть, и с любовью.

П.: Вот.

З.: Неравнодушно, во всяком случае.

П.: А я сначала относился к нему с восхищением, когда прочел «Этюды о стиле Гоголя» и другие его книги, потом с уважением, а потом с любовью и даже с возмущением, когда с ним несправедливо поступили. Вот. И вот я буду ходить к Виноградову и их глупые просьбы передавать, партийные просьбы! А какая у них была просьба? Они все взъелись на Виноградова, что он мало внимания уделяет Институту русского языка. А у него действительно нагрузка была колоссальная: он был директор Института русского языка… Давайте вспоминать отдельно: он был главный редактор «Литературного наследства» (было такое замечательное издание, требующее, конечно, очень большого внимания), он был академик-секретарь Отделения литературы и языка Академии наук (это колоссальная власть, это главный филолог в Советском Союзе), он был член Президиума Академии наук…

З.: Он был главный редактор журнала «Вопросы языкознания».

П.: Главный редактор «Вопросов языкознания». Заседает в ВАКе – Всесоюзная аттестационная комиссия.

З.: Он был, по-моему, еще председателем российского или советского Комитета славистов.

П.: Да, да-да-да. Ну, вообще в Комитете по связям с заграницей он очень [много работал]. И вот они вылезли, бездарные тетехи вроде… Бахилина, Сумкина, эта… Преображенская… ну, как назло, они все члены партии. Скворцов, там. И вот они, бездарники, решили, что у них получается не очень хорошо, потому что Виктор Владимирович ими не занимается. Черкасова такая, малоталантливая особа, кричала: «Я там четыре года, в этом институте, (истерически) ни разу со мной не побеседовал!» Я думаю: «Ну, он побеседует с вами, так что – вы талантливей, что ли, станете?» Это в течение года, Леночка, пожалейте меня.

З.: Я жалею.

П.: Я все время шел под этим градом: «Вы должны поставить вопрос ребром перед Виноградовым, что он должен остаться только директором Института русского языка». Я говорю: «Какие мотивы? Чем я могу мотивировать?» – «Вот, потому что мы хотим, чтобы нами подлинно руководили». Наконец я догадался, что надо сделать, и говорю: «Вот вы за спиной Виктора Владимировича все его обвиняете. Давайте пригласим его на открытое партсобрание, и мы ему выскажем свои претензии в лицо». О-о! если бы я был режиссером, какую бы я комедию замечательную поставил. Мы его пригласили. У него был разный вид, но иногда был вельможно-снисходительный. Он явился на партсобрание не с видом, так сказать, готовности исполнять руководящее решение партии, а с видом вельможным, посмотрел на них с вельможной высоты. И что вы думаете? Первым выступал Андрей Степанович Львов… Я его имя-отчество не перепутал?

З.: Я не помню, как его звали.

П.: Вот это страшная бездарность, но он первым попытался Виктора Владимировича поучать. «Вот, Виктор Владимирович, у нас в институте не совсем на высоте работа по этимологии. У нас нет эпохальных работ по этимологии. Вот вы бы обратили внимание на это». Тут Черкасова, которая была самая застрельщица, что ею не руководят, что мы глубокая провинция для Виктора Владимировича, что он нас забывает, – и вдруг сладенькая улыбочка: «Вы, Андрей Степанович, упрекаете Виктора Владимировича. Как вам не стыдно? Вы должны благодарить Виктора Владимировича за то, что он руководит всем институтом». Такая подхалимка! Куда делось ее злобное выступление против Виктора Владимировича? «Он с нами не работает! Он разбрасывается! Мы его редко видим!» Почему редко видим? Все время видим его все – принимает сотрудников.

З.: Нет, он ходил в институт аккуратно, по-моему.

П.: Ну, такая подхалимщина! Потом… И пошла… Это такой был сироп!

З.: Да.

П.: Целые полтора часа они перед ним ползали на коленях и лизали его ботинки. И я понял, что это был очень хороший шаг (З. смеется), потому что после этого прекратились разговоры о том: «Вы скажите, что он должен уйти оттуда – уйти отсюда, бросить то – бросить сё».

Но я ничего не делал, абсолютно, как секретарь. Когда переизбирали… была такая традиция, что два года секретарь секретарствует, а потом, так как это утомительная работа, значит, он может уйти в сторону. Я ничего не делал. В Институте языкознания параллельно была секретарь – на моем, значит, месте – Гаджиева, если вы помните.

З.: А! я помню, да.

П.: Это жена Серебренникова. Да, академика Серебренникова. И она носом землю рыла. Получаем из райкома: «Провести заседание». Заседаний было очень много по заданию райкома. Все юбилеи, все постановления партии – всё надо было проводить собрания сотрудников (не партийцев только, а для всех сотрудников). Ну, Гаджиева, увидев, что я ничего не делаю, брала на себя инициативу в двух институтах провести заседание. Когда прошли перевыборы, Бархударов, академик… членкор, Степан Григорьевич подходит ко мне и, думая, что он меня обижает, сказал: «Михаил Викторович, я бы голосовал за вас, если бы вы хоть что-нибудь делали» (З. смеется).