Чтение онлайн

– О столетии Московской лингвистической школы в 1995 году. Фортунатов: язык как таковой, а не только как знаковая система. Связи в языке условные, а не природно определенные (на что сбился структурализм с его «природными» аналогиями: «младший сын» как элемент системы и т. п.).

– О возможных вариантах истории. Если бы воспитателем Александра II был не Буслаев, а Белинский. Тогда бы освобождение крестьян было полным, и все пошло бы иначе.

– Говорят, что Г. К. Жуков «противостоял» Сталину. Ну да, он ему противостоял. В том смысле, что он был против того, чтобы его, Жукова, расстреляли.

Диапазон «пановского дискурса» поистине беспределен. Он мог увлеченно говорить о том, что в современной полиграфии у твердого знака выступ становится все меньше, что «ъ» сделался почти неотличимым от мягкого знака. При помощи лупы рассматривал «еры» в газетах.

А мог говорить о порнографии. И серьезно, без ужимки, утверждать, что ее запрещать не следует. Что она может быть нужна молодым людям или, наоборот, пожилым.

«Лолита» Набокова, однако, показалась ему чересчур экстремальной по материалу: «Метафоры великолепные, я целую тетрадку ими исписал, но сюжет слишком шокирующий».

Впрочем, Панов не раз говорил, что у каждого читателя есть неизбежный «поколенческий» предел в восприятии новой и смелой литературы. В целом же он всегда был расположен к самому бесшабашному новаторству.

Homo scribens, человек пишущий, всегда испытывает дефицит обратной связи. Не столько комплименты ему нужны, сколько подтверждение того, что творческое сообщение дошло до адресата (Помните знаменитое: «Ваш роман прочитали»?). Так вот, счастливы те, чьим первым читателем был Панов. В самом начале нашего знакомства я опубликовал большую статью о пародии в «Вопросах литературы», и Михаил Викторович обстоятельно о ней высказался в разговоре. Именно с этого момента я почувствовал себя профессионалом – не столько потому, что выступил в престижных в ту пору «Воплях», сколько потому, что статью поддержал Панов. А ознакомившись с «Женским романом» Ольги Новиковой в рукописи, Михаил Викторович при следующей встрече сразу заговорил об этом произведении не с абстрактно-вкусовой, а с историко-литературной точки зрения: «Близко к стилю раннего Эренбурга. Минимум деталей. Динамичный диалог. Выдержано одинаковое отстояние (чисто пановский окказионализм, остраняющая замена стертого слова «дистанция». – В. Н.) автора от героев и от изображаемого. Отсутствие литературной натуги».

Вместе с тем была высказана и конструктивно-критическая рекомендация: у главной героини есть сестра-близнец, а сюжетно эта «близнечность» не работает. В печатной редакции романа близнецы были заменены на погодков, тем более что различий у них было больше, чем сходства. Хочу заметить, что это был вполне писательский совет. Не только поэт, но и прозаик, конечно же, всегда сидел в Панове.

Панов не терпел сквернословия, но – в соответствии с известным «разрешением» Ахматовой: «Мы, филологи, имеем право произносить любые слова» – мог процитировать матерную реплику, услышанную где-нибудь. Однажды, в автобусе или в электричке, на него сильное впечатление произвел некий «дебил», громогласно повторявший: «А КлинтОн тоже е…тся!» (именно с таким ударением в фамилии американского президента. – В. Н.). К истории с Моникой Левински эта реплика отношения не имела, так как разговор относится к 1995 году. Изображая «дебила», Михаил Викторович корчил препотешную гримасу. Так он делал часто, передразнивая всякого рода «оболдуев» (тоже его словечко). Не знаю, как оценил бы актерскую технику Панова любимый им Мейерхольд, но Станиславский точно бы выкрикнул свое знаменитое «Не верю!», ибо, несмотря на все мимические усилия, Михаил Викторович ничуть не бывал похож на «оболдуя» и тем более на «дебила».

Но рассказ о «дебиле» запомнился потому, что Панов тут же грустно обобщил: тридцать процентов людей – дебилы. Пятьдесят процентов во всем следуют общему мнению (сюда он, в частности, отнес тех, кто в выражении «ей-богу» категорически требует Бога писать с прописной буквы). И только двадцать процентов мыслят самостоятельно.

О последней нашей встрече. Присутствовали Елена Андреевна Земская и нас двое. Впервые услышали мы от Михаила Викторовича, что он «устал жить», но буквально через час его настроение переменилось, и он уже с удовольствием цитировал Марка Твена: «Слухи о моей смерти преувеличены». На прощание, как всегда, озадачил «длинной», требующей долгих раздумий идеей:

– А вот мои студенты из Открытого университета спрашивают: почему это в русской литературе смех всегда такой суровый, сатирически-обличительный, связанный с социальными проблемами? Почему в ней так мало юмора добродушного, веселого, парадоксального?

Вполне допускаю, что студенты задали Панову такой вопрос. Особенно если они его прежде уже слышали из уст Михаила Викторовича на лекциях. Панов был по-сократовски беззаботен насчет «интеллектуальной собственности»: щедро раздаривал мысли и, получая их «назад», искренне верил, что собеседник это сам придумал.

Может быть, только такие идеи и остаются в вечности.