Чтение онлайн

Похоже, я не так уж далека от истины в своей дарственной надписи (которую писала не без робости). Все-таки удивительна Ваша фраза «Это редкость – любить АСП!» Редкость – не любить его, но он совсем не нуждается в том, чтобы быть любимым поэтом, он выше или вне этого понятия. Я хочу даже не предложить ответ на модный во все времена вопрос «За что вы любите Пушкина?», а попытаться сформулировать, почему он занимает такое исключительное, ни с чем не сравнимое место среди всех литературных любвей и пристрастий. Причина этого – в почти неправдоподобном приближении к совершенству, чем он и пробуждает в большинстве людей те самые «чувства добрые». Известно, что Пушкин – едва ли не единственный автор, которого невозможно пародировать. В самом деле, как можно пародировать совершенство? В замечательной статье о пародии, разоблачавшей лжепародиста Александра Иванова, Бенедикт Сарнов тоже объясняет непародируемость Пушкина; не помню точно его формулировку, моя мне нравится больше.

Должна «объясниться» насчет Татьяны. Я ведь не писала школьное сочинение «Образ Татьяны» (в школе я ненавидела сочинения и очень плохо их писала), а точно ответила на вопрос «Что читала Татьяна?», «разоблачив» очень меня удивляющие заблуждения двух замечательных авторов. Ну разве же она не заблудилась (видовая пара к заблуждаться) дважды в отношении Онегина, основываясь на прочитанных книгах?

Кстати, у меня есть претензия к великому автору. Про Онегина мы знаем, что у него были и Madame и Monsieur, а у Татьяны? Ведь не няня же так выучила ее французскому!

И еще об одном недоумении. Не странный ли вопрос задает Онегин: «Скажи, которая Татьяна?» Это, может быть, можно понять «по Фрейду», но не с точки зрения светского обихода: Онегин просил друга представить его невесте. А там ведь были всего-навсего две девицы!

Еще раз спасибо за письмо.

Н. А. Есъкова

[В постскриптуме я выразила мысль, что при желании можно продолжить переписку, но ответа на свое письмо не получила.]

Последнее письмо от Михаила Викторовича я получила «с оказией» в начале 2000 года. Это было поздравление с юбилейной датой.

В сентябре того же года отмечалось 80-летие Михаила Викторовича Панова. Я поздравила его посланной по почте «телеграммой» (текстом, составленным из газетных заголовков, наклеенных на стандартный телеграфный бланк: этот «заголовочный жанр» был распространен в нашем институте). «Телеграмма» заканчивалась пожеланием: «чтоб хотелось и моглось!»

Кроме того, я послала МВ по почте мой материал для подготовленного сборника к юбилею А. А. Реформатского (16 октября 2000 года «ему исполнилось бы 100 лет» – как теперь стало принято писать): «Хронику реформатских чтений», мемуар «Вспоминая Учителя» и упоминавшийся выше «j-ик». Мне очень хотелось, чтобы Михаил Викторович прочел мои воспоминания о Сан Саныче, и я не без основания считала вероятным, что напечатанного сборника он не увидит… Сборник вышел только в 2004 году, а в конце 2001-го Михаила Викторовича не стало…

Я не имею подтверждения, что мои почтовые отправления благополучно достигли адресата.

III. M. В. Панов в нашей памяти…
«Еще не раз вы вспомните меня и весь мой мир, волнующий и странный»

Н. А. Еськова. Иванова-Лукьянова (Москва). Панов – педагог[40]

Михаил Викторович начал свою педагогическую деятельность в школе, где проработал учителем русского языка восемь лет. Сейчас, когда ему исполнился 81 год, этот период словно приблизился: он часто вспоминает школу, создает для нее учебник, работа над которым не прерывается в течение трех десятилетий; к нему до сих пор приходят его школьные ученики. Когда-то я написала ему, что перехожу работать из школы в институт, – и он ответил, что теперь общение со студентами уже не будет таким ярким, как со школьниками, хотя и в институте можно найти много интересного. Работа в школе помогла М. В. Панову стать уникальным методистом. Его методические приемы преподавания русского языка, изложенные в разные годы в докладах, спецкурсах, учебниках для русских и национальных школ, поражают своей изобретательностью, остроумием и абсолютной практической ценностью. Особенно интересен иллюстративный материал, его познавательная и эстетическая полезность. Эти тексты воспитывают. Обращение к детям у Михаила Викторовича – не стариковское прощание с жизнью, а энергичное усилие поднять уровень школьного преподавания, используя в полной мере детскую одаренность. Так, в экспериментальном школьном учебнике М. В. Панов не идет по пути упрощения, а уже в младших классах вводит понятие фонемы и позиции. Настоящим подарком детям стал «Словарь юного филолога», которому ученый отдал часть своей жизни, тщательно продумывая сначала состав авторского коллектива книги, а потом терпеливо работая с ним над каждой статьей словаря и подбирая такие иллюстрации, которые разбивают стереотипные представления о писателях и филологах и показывают их с незнакомой, неожиданной стороны.

Так легок слог, так доступны и увлекательны многие пановские тексты, что кажется: и писал он их с необыкновенной легкостью. Но легкость эта – результат огромного, титанического труда. Недавно я спросила, легко ли он пишет. «Очень трудно, – последовал ответ. – Много раз переделываю. Стремлюсь, чтобы ритм напоминал разговорный». И рассказал, что, когда кто-то из Челябинска опубликовал его лекции по методике, он впервые заметил, что их ритм действительно похож на разговорный.

Возможно, работа в школе определила и особенности Панова как вузовского преподавателя. Свои первые лекционные курсы Михаил Викторович начал читать в Московском городском педагогическом институте им. В. П. Потемкина. До него «Введение в языкознание» вел А. А. Реформатский. В институте это имя было овеяно легендой, о нем говорили с восхищением и страхом. Вспоминали, как трудно сдавать ему экзамены: одному ни за что «отлично» ставит, а другой все знал, все учил – и «неуд». Рассказывали, что кто-то только вошел, рассказал лингвистический анекдот – и сразу вышел с пятеркой, а кому-то он задал такой вопрос, на который даже в коридоре никто не смог ответить. Сам облик Реформатского совпадал с образом старинного профессора. Мы знали, что он дружит с Рихтером (за билетами на его концерты мы уже тогда простаивали сутками), и это чрезвычайно усиливало притяжение к нему. Но наша нулевая лингвистическая подготовка не позволила нам тогда в полной мере оценить великих учителей.

А ведь Мосгорпед собрал в своем скромном школьном здании в Гавриковом переулке (около станции метро «Красносельская») лучших лингвистов и литературоведов того времени. Здесь читали свои лекции Рубен Иванович Аванесов, Григорий Осипович Винокур, Владимир Николаевич Сидоров, Абрам Борисович Шапиро, Лидия Николаевна Шатерникова, Иван Афанасьевич Василенко, Андрей Чеславович Козаржевский, Сергей Михайлович Бонди, Виктор Давыдович Левин, Леонид Петрович Гроссман, Юрий Михайлович Кондратьев, Николай Иванович Балашов, Ольга Александровна Державина, Сергей Федорович Елеонскин, Евгений Борисович Тагер, Лидия Павловна Гедымин и другие замечательные преподаватели. Дух захватывает от простого перечисления имен этих ярких и прекрасных людей. Мы любили их и гордились ими. Годы учебы в МГПИ прошли в обстановке взаимной любви студентов и преподавателей. Никто не заставлял нас часами просиживать на кафедре, обсуждая, редактируя, рисуя очередной номер «Языковеда» – газеты, выпускаемой на факультете под руководством Михаила Викторовича. А Евгений Борисович Тагер, приобщивший нас к своим любимым поэтам Марине Цветаевой и Борису Пастернаку, водивший студентов на интересные доклады в Институт мировой литературы АН СССР, на выставки Р. Фалька, А. Матвеева, М. Шагала, импрессионистов, в Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина! Никто не заставлял его это делать. А на один из литературных вечеров в институт он пригласил И. Оренбурга. Почти на всех концертах Рихтера мы видели Е. Б. Тагера. Тогда еще преподавателей вузов направляли в рабочие коллективы проводить антирелигиозную пропаганду. Л. Н. Шатерникову послали на ЗИЛ (тогда ЗИС). Она так замечательно изложила содержание и особенности всех четырех Евангелий (от Матфея, Марка, Луки и Иоанна), что рабочие очень заинтересовались. Начали заглядывать в церковь даже те, кто раньше об этом и не помышлял.

Все, что любили наши преподаватели, любили и мы. И эти интересы у большинства из нас остались на всю жизнь.

Читать лекции в таком институте, да еще после своего знаменитого предшественника и учителя, было для М. В. Панова, наверное, совсем не просто. С одной стороны, нельзя было опустить высоко поднятую планку, с другой – как теперь кажется, нужно было самый трудный предмет сделать самым понятным. Как в школе. Мы, выпускники 1959 года, были первыми слушателями лекции Михаила Викторовича. Ему было тогда 35 лет. Аудитория в 100 человек дышала одним дыханием, сидели как загипнотизированные. Все было не только интересно, но и абсолютно понятно. Самые трудные понятия фонологии, введенные А. А. Реформатским, были доведены до такой ясности, что на всю жизнь закрепились в памяти.

С первых же лекций вокруг Панова образовалось некое магнитное поле, сила которого увеличивалась с каждой лекцией.

Учебник Реформатского, казавшийся нашим предшественникам невообразимо трудным, становился не только понятным, но и глубоким, а его автор предстал перед нами лингвистом, провозгласившим систему языка как философскую и эстетическую сущность. Так ученик Реформатского подготовил нас к восприятию новой тогда теории своего учителя. Перефразируя слова Белинского, можно сказать, что Панов смог стать учителем для всех нас потому, что он был гениальным учеником. С благоговением он вспоминает Д. Н. Ушакова, А. М. Сухотина. Вспоминает, как он первокурсником в первый раз присутствовал на собрании лингвистического кружка, где А. М. Сухотин делал доклад о ритме прозы. С тех пор он берег эту тему, хотя никогда не говорил о ней. А. А. Реформатского он называл человеком эпохи Возрождения, имея в виду широту его интересов, глубокое знание и понимание искусства. Эти черты присущи в полной мере и самому Панову.

Своим старшим наставником и ангелом-хранителем Михаил Викторович считал Ивана Афанасьевича Василенко, много лет возглавлявшего кафедру русского языка в МГПИ. Это был большой, толстый, веселый и добрый человек. Он предоставил молодому преподавателю полную свободу действий. Нам казалось, что для молодых русистов, работавших тогда на кафедре, он был не начальником, а старшим другом. Такое же отношение уважительности было и у этих молодых преподавателей к студентам. И мы, студенты, в свою очередь, любили их и до сих пор никого не забыли. Это Марина Сергеевна Бунина, Светлана Георгиевна Капралова, Татьяна Николаевна Кандаурова, Ольга Александровна Князевская, Ирина Артемьевна Кудрявцева. Они были молоды, талантливы, доброжелательны и вносили струю задора и свободомыслия в нашу студенческую жизнь. Однажды на первом курсе мы в первый раз сбежали с какой-то лекции и крадучись спускались по лестнице. Вдруг перед нами выросла огромная фигура Василенко. Сердце замерло. А он, загородив проход, грозно прогремел: «Не всякий вас, как я, поймет!» С какой радостью выбежали мы тогда из института, впервые ощутив настоящую свободу студенческой жизни, как мы тогда ее понимали.

Взрослые понимали свободу по-своему: именно наш институт открыл свои двери для лингвистов – бывших политзаключенных и эмигрантов. Так, на кафедре русского языка стал работать В. Н. Сидоров. Поведение наших преподавателей определенно и явно свидетельствовало о том, что мерилом человеческой ценности является не политическая активность и партийная принадлежность, а ум, совесть и талант. Это была другая сторона свободы, и за нее многие ученые дорого заплатили. «Талантливым людям не прощают их таланта» – не раз слышала я от Панова эту горькую фразу, которую к себе он, конечно, не относил, но беда коснулась и его: Панов-ученый был лишен работы в академическом институте в самый яркий и плодотворный период своей деятельности.