Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование
Шрифт:
Я опять попал впросак, но ничего, не слишком унываю и, наверное, все-таки потом пригодится все то, что я здесь видел. Видел же я до позорного мало и, как ты наверное догадываешься, – не по своей вине. Мы тут все ездим организованным порядком по стройкам, по заводам и тому подобным объектам. Все интересно, но мои рассказы гуляют…
Единственное наслаждение, причем громадное, получил я на Столбах в Красноярске. Это что-то необычайное, небывалое, дивное. Были мы там в ночь на воскресенье, ночевали в горах, причем я дико ругался с Захарченко [164] и Берестовым [165] и всеми остальными, с презрением козыряя своим талантом и проч. и проч. Все это дело поливалось обильно выпивкой. Но ничего, вроде озлобления настоящего нету пока. Ну, а утром отправились на Столбы и тут началась сказка! Столбы – это такие скалы разных форм, невысокие, но все-таки, на нашу меру этажей этак по десять и выше. Там есть секта или вольница, или ярманка, кто ее знает, в общем ребята-скалолазы. Одеты они черт те во что, похожи на арлекинов, – в женские блузки, с талисманами, с перстнями, в шапочках, вышитых бисером, с кисточками, с гитарами, голорукие, в портках с желтым и красным задом, с большими крестами на груди, в галошах и резиновых тапках, с красными кушаками, с нарисованными усами и бородами, и бровями – все поющие, забирающиеся на самые верхушки скал, играющие там на гитарах. Виды оттуда великолепные, в бинокль того больше, солнце сверкало, жарко, вольно, воздух смолист, кругом совершенно дикие рожи, все это движется, пляшет, выпивает, щупает девочек, и сам делаешься немного хмельным и самому хочется к ним. Одним словом, что-то невиданное и сплошной восторг. Хотя есть много и гадкого, это что пьяные лезут на столбы и разбиваются, что бьют потом бутылки после выпивки и вообще между настоящими спортсменами есть подонки, которые являются на столбы только пошухарить.
164
Захарченко Василий Дмитриевич (1915–1999), журналист, публицист.
165
Берестов Валентин Дмитриевич (1928–1998), поэт.
Поездка эта все-таки обернется хорошей стороной, когда забудется плохое. А пока плохого много. Вагонная жизнь, теснота, жара, пыль и дым, грязные рубашки, невысыпание. Жара стоит все время невыносимая – 30–35 градусов. Жара эта меня изматывает вконец, неохота ничего делать и ни о чем думать. Кроме того раздражает неправильная организация всего дела – бесконечные совещания, встречи, поездки всем гуртом, спешка и небрежность в работе – ты можешь судить хотя бы по материалам, опубликованным до сих пор в газете. Я ничего почти не сделал для газеты, т. е. мы вместе – Берестов, Захарченко и я – написали первый путевой дневник. Вся поэтическая мура принадлежала мне. Мы наивно предполагали, что т. к. в газете и так будет много технического и фактического материала, то дневник должен быть поэтическим. Но ты можешь посмотреть, что с нами сделали, напечатав фитюльку «В пути» [166] – там сплошная информация – из 10 страниц сделали едва ли три, оставив только, так сказать, «технику» – поезда, нефтепровод и т. п. Ну, после этого мы разочаровались, объявили забастовку и только сейчас снова начали кое-что стряпать в таком же духе, т. е. «поэтичном». Не знаю, что выйдет.
166
Заметка «В пути» была напечатана в «Литературной газете» 20 июня 1959 г. за подписью: «Бригада „Литературной газеты“».
Вот, миленькая, моя, такие дела. Время сейчас много – третий час, мы, кажется, прилопотали уже в Тайшет. Письмо это я пошлю уже из Братска. А ты напиши мне в Иркутск на вагон-редакцию так: Иркутск, вокзал, вагон-редакция «Литгазеты». В Иркутск мы приедем числа шестого и пробудем там до 10-го, так что пиши, не откладывая, и авиапочтой.
Обнимаю и целую тебя. Очень плохо, что мамы нет дома, я с ней говорил один раз, когда она оказалась у дяди Феди [167] – приходится звонить ему. Вообще я как-то одинок теперь. А тебе не звонил, хотя и мог, потому что забыл телефон. Помню В 9 14… а дальше никак не вспомню.
167
Каманенков Федор Андреевич, брат Устиньи Андреевны. Жирмунская вспоминала: «Твой родной дядя работал цензором. Это меня озадачило. Во-первых, я впервые видела живого цензора. Не из учебника, а из действительности. Во-вторых, странный получался расклад: ты страдаешь от цензоров всякого рода, от тебя требуют переделок рассказов, за принципиальность не публикуют, а твой дядя как раз и есть один из сатрапов печати. Держался он, впрочем, мило. Угощал вкусным. На твое недовольное бурчание по поводу засилия в книжном деле болванов-чиновников высказался в том смысле, что это пройдет. Нужно иметь терпение. И чиновники будут умнее, образованнее, и непризнанных гениев // признают. А что гонят их, так им же выгоднее. Славу создают, тиражи повышают… „А вот потом…“ – со вкусом намазал он булочку джемом. – „Когда потом?“ – насторожился ты. „Ну, лет через тридцать… Как бы не случилось чего похуже“. И ведь как в воду смотрел…» («Мы – счастливые люди», с. 184–185).
Ну, теперь уже недолго осталось, скоро увидимся. Будь здорова и радостна, не скучай. Крепко целую! Я нарочно многого не пишу, чтобы потом было что рассказать.
Опубликовано в Собр. соч., т. 3, с. 385–387.
22 июля 1960. Койда
Милая моя!
Я опять на Севере, добрался на этот раз почти до Полярного круга и можешь представить мое удовольствие, когда перелистывая в северной избе «Смену» я наткнулся на тебя [168] .
168
В журнале «Смена», в № 11 (мартовском) за 1960 г. напечатаны стихотворения «Вожатая», «Милый мой гайдаровский мальчишка», «Я знаю эту улицу…» и «Сын», где были такие строчки: «Бегает дворняга, хвост поджав, / куры верещат у огорода…»
Господи, какая ты интересненькая! Чай, тебе теперь письма шлют солдаты и матросы.
Стихи приятные, особенно про сына и мать. Только куры не верещат. Не то слово. Ты что, кур не слыхала?
А в общем, очень это славно, только постарайся не пропадать со страниц журналов.
Большой тебе привет от Коринца, он со мной.
На Севере все время жарко. Только дня 3–4 было холодно. Мы в Архангельске купались днем и ночью. В полпервого ночи – представляешь?
Ну, будь здорова, привет твоим.
Проболтаюсь тут, верно, до конца августа.
Опубликовано в книге Т. А. Жирмунской «Мы – счастливые люди» (1995), с. 228.
21 сентября 1966. Таруса
Милая Тамара!
Получил я твое письмо дня два назад (жена привезла) и, к сожалению, ничего не слышал, конечно.
Я ведь обитаю в Тарусе.
Но все равно рад за тебя и поздравляю!
Как твои дела вообще? Как дочка?
Я летом работал, да мало – соблазнов было много: байдарка, мотоцикл, грибы, земляника, купания, рыбалка… Никогда больше не буду работать летом, все равно плохо получается.
Встретил я как-то летом Федю С., жалок он был, как и всегда. И С<имонен>ка видел…
Почему это наш курс весь такой бездарный? Из 30 с лишком человек только трое-четверо болтаются в лит<ерату>ре, печатаются, остальные же канули в Лету в тот самый момент, когда потной от счастья и надежд рукой получали диплом об окончании литинститута ‹…›
Книжку [169] , если не достала, подарю так и быть. Да ведь тебе не интересно, там все старое. Не нравится она мне (т. е. рассказы), чего ее так хватали в Москве? Фик их знает.
Опубликовано в книге Т. А. Жирмунской «Мы – счастливые люди» (1995), с. 229.
22 августа 1974. Абрамцево
Дорогая Тамара! Ну как, насладилась ли ты белыми ночами и встречами с Юшковым [170] ? Обязалась ли ты отобразить в своих стихах величие Сыктывкара, в котором герой Голявкина [171] , пятилетний мальчик, подметал пристани? Он их подметал так быстро, что скоро ему стало нечего подметать. Тогда для него принялись строить новые пристани, но он успевал их подмести прежде, чем их построят. Он подметал еще пристани, которые были в проекте, а также те, которых в проекте не было. И его дядя, узнав об успехах племянника, воскликнул с гордостью: «Молодец! Пробился в люди!»
169
Вероятно: «Двое в декабре. Рассказы». М., Молодая гвардия, 1966.
170
Юшков Геннадий Анатольевич (1932–2009), поэт, прозаик, драматург. Жил в г. Сыктывкар.
171
Рассказ В. Голявкина «Пристани».
Нагляделась ли ты на строительство? Так же там строят, как в твоих Текстильщиках [172] , или лучше?
Был у меня в Казахстане принципиальный разговор с В. Кожевниковым [173] . Он ехал в Караганду любоваться разными промкомбинатами и хотел, чтобы и я, дабы не отставать от НТР, тоже поехал бы в Караганду. А я ему сказал: уж ежели мне так припрет, то я за пятачок поеду на завод Лихачева и наслажусь там НТР, а здесь, сказал я, желаю смотреть на овечек и пастись вместе с ними на джайляу. (Что я и делал с удовольствием!)
172
Т. А. Жирмунская жила по адресу: 11-я улица Текстильщиков, д. 10, кв. 79.
173
Кожевников Вадим Михайлович (1909–1984), прозаик. С 1949 – главный редактор журнала «Знамя». Секретарь Правления Союза писателей СССР.
Тамара! Не покупай дачу – даже если твой муж, Павел [174] , напишет сценарий, за который огребет большие тысячи! Все лето я ремонтирую свои дома, и конца этому не видится. Я не поехал из-за этого никуда, как предполагал, и все накрылось, уж августу крышка и температура по ночам – 7 гр. (не минус семь, а плюс, а минус в строке – это просто тире, ясно?) И все лето ничего не пишу, все мои гениальные произведения валяются незаконченными, бумага выцветает, строчки пылятся.
174
Сиркес Павел Семенович (р. 1932), кинодраматург-документалист.
Не хочешь ли в Гагру осенью? Я собираюсь туда махнуть числу к двадцатому октября. Буду заканчивать там книжку. Ну, будь здорова. Книги мои храни, я все-таки их у тебя изыму. Геннадий Красильников [175] умирает – рак. Так сказал мне Слава Марченко [176] . Вот уж и до нашего курса начинает добираться, подлая, а ведь Красильников на год моложе меня! А Симоненок вышел на пенсию. Ты только подумай, а? Помнишь, как он грохал своей сумкой в аудитории и вопиял о справедливости? И вот он ее получил в виде мирного пенсионного существования.
175
Красильников Геннадий Дмитриевич, прозаик. Жил в Ижевске.
176
Марченко Вячеслав Иванович, прозаик, автор документальной повести «Тверской бульвар» (об Литинституте), где фигурирует и Казаков. См.: Вячеслав Марченко. Тверской бульвар: Повесть и рассказы. М., Московский рабочий, 1984, с. 151–163 и др.