Чтение онлайн

В Германии ситуация осложнялась тем, что министерство внутренних дел в распоряжении от 20 июля 1922 года в качестве обязательного условия для проживания русских эмигрантов на территории страны потребовало от них предоставления национального русского паспорта, выданного в РСФСР. И только в тех случаях, когда проситель мог «достоверно доказать» невозможность получения им советского паспорта или же невозможность «по особым причинам» обратиться к советским властям, он реально признавался беженцем и мог рассчитывать на получение паспорта Лиги Наций.

Действие паспортов Лиги Наций на территории Германии было введено другим циркуляром МВД от 27 сентября 1923 года. Основные положения этого документа в целом соответствовали представлениям русских юристов о том, кто имеет право на получение нансеновского паспорта.

В виде общего правила таким правом наделялись те русские беженцы, которые происходили из РСФСР, Украины, Белоруссии или Закавказья и которые или бежали оттуда вследствие политического или экономического положения, или по тем же основаниям не могли туда вернуться. Но в то же время лица, происходившие из Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши, Западной Украины, Бессарабии и Турецкой Армении, не получали таких прав. Вводились ограничительные требования и для тех, кто таким правом всё-таки был наделён: состояние в русском подданстве до 1 августа 1914 года, потеря прав русского подданства на основании советских декретов, отсутствие подданства или паспортов других государств, прибытие в Германию до момента признания ею Советской России, то есть до 6 мая 1921 года. Последнее требование существенно ограничивало круг беженцев, имевших право на получение паспорта Лиги Наций, поскольку мало кому удалось прибыть в Германию, не прожив какое-то время в Турции или Балканских странах. Немногие смогли обойтись и без паспортов других государств. Очень часто, особенно в Крыму и Константинополе, чтобы получить возможность скорейшего и беспрепятственного выезда в Европу, русские беженцы, имевшие деньги, покупали иностранные, в большинстве случаев поддельные паспорта.

Конечно, при таком юридическом сумбуре впору было бы говорить о правовой незащищённости русских литераторов в эмиграции. С падением Временного правительства нормы авторского законодательства Российской империи утратили юридическую силу, а за границей они если и принимались во внимание, то только в качестве правового ориентира, не более того. В то же время в странах, давших приют писателям-эмигрантам, положения национальных авторских законодательств на эту категорию литераторов-иностранцев вообще не распространялись в силу отсутствия каких-либо законных оснований либо международных обязательств.

Исключение в данном случае составляли так называемые «оптанты», т. е. эмигранты, принимавшие гражданство страны пребывания. Поэтому если иностранные государства и предоставляли русским писателям правовую защиту на своих территориях, то, как указывает один из исследователей этого вопроса, делали это скорее из юридической любезности, а не на основе существовавшего законодательства. Единственное в ту пору многостороннее международное соглашение в области авторского права — Бернская конвенция об охране литературных и художественных произведений — также не могла предоставить авторам-эмигрантам юридическую защиту, так как ни Российская империя, ни тем более СССР не принимали в нём участия.

Тем не менее большинство покинувших родину литераторов почему-то были уверены в неизменности своих авторских прав. Поэтому с большой долей вероятности можно утверждать, что русская творческая интеллигенция в изгнании, по всей видимости, в силу гипертрофированного самомнения о своём исключительном общественном предназначении оперировала преимущественно устаревшими представлениями о масштабах и пределах своих авторских правомочий. Из-за инертности собственного юридического мышления они довольно плохо ориентировались в той совершенно новой и, в общем-то, не вполне благоприятной юридической реальности, тем более в чужой для многих из них языковой среде. Мечта о триумфальном возвращении «подлинной, не залапанной большевиками русской культуры» на историческую Родину сразу же после падения «кровавого режима», как обычно, сыграла с русскими интеллигентами, которые больше доверяли своим товарищам — выпускникам юридических факультетов Московского и Санкт-Петербургского университетов, чем местным юристам, — злую шутку. Сама же их попытка выстроить отношения с издателями на основе существовавшей в дореволюционной России модели изначально была утопией.

Для примера, французское авторское законодательство рассматриваемого периода шло по пути развития норм, касавшихся объектов интеллектуальной собственности, путём их обновления, при этом сохранялось следование традициям, сложившимся в предыдущих актах. В частности, Законом от 14 июля 1866 года был увеличен объём правомочий наследников автора и установлен узуфрукт [227] в пользу пережившего супруга, при этом срок действия исключительных прав в пользу наследников умершего автора был увеличен до 50 лет со дня его смерти.

В начале XX века французское (впрочем, как и российское) авторское право переживало период своего бурного развития: Закон от 11 марта 1902 года наделил понятие «творческое произведение» новым смыслом, отбросив привязки к достоинству и назначению результата творчества в связи с предоставлением ему правовой охраны. В Законе 1910 года были закреплены новые права авторов произведений искусства, среди которых — право на воспроизведение. Помимо этого, были разграничены права автора на его отчуждённое произведение и права приобретателя материального носителя, в котором произведение воплощено. Позднее был расширен круг авторских правомочий: Закон от 20 мая 1920 года предоставил охрану авторскому праву следования. Его субъектом мог быть не только сам автор, но и его правопреемник. Закон обеспечил право получения процента от суммы каждой последующей перепродажи произведения. Наследникам гарантировалось получение отчислений в течение 50 лет после смерти автора результата творчества. Важнейшим этапом в развитии общих положений авторского права Франции стало принятие в 1925 году закона, предоставлявшего правовую охрану произведению в силу факта его создания и вне зависимости от совершения каких-либо формальностей.

В Германии в начале прошлого века также развивались «авторские» законы, которые, кстати сказать, продолжают действовать и сегодня, например Закон об издательском праве 19 июня 1901 года и Закон от 9 января 1907 года об авторском праве на произведения изобразительного искусства и фотографии.

Однако условная европейская правовая модель, как уже говорилось, давала сбой в том случае, когда договорные отношения устанавливались между автором произведения и его издателем, не имевшим иного гражданства, кроме российского, особенно при том условии, что сами эти авторские права уже были национализированы Советской властью. Впрочем, как и во все сложные периоды отечественной истории, русские эмигранты нашли выход из создавшегося положения в формировании оригинальной юридической конструкции, которую смело можно было бы отнести к категории правовых обычаев.

Так, Зиновий Гржебин, издавая собрание сочинений Николая Лескова в Берлине, выплатил значительную сумму формальному владельцу авторских прав, к тому времени принадлежавших РСФСР, издателю И. Д. Сытину, хотя мог бы этого и не делать вовсе. Обратись И. Д. Сытин с исковыми требованиями в немецкий суд — он бы точно проиграл.

Несколько иной была ситуация в югославской юриспруденции. В 1930 году в королевстве был принят новый закон об авторском праве, который был опубликован и активно обсуждался в эмигрантской прессе.

Известные писатели М. А. Алданов, И. А. Бунин, З. Н. Гиппиус, Б. К. Зайцев, А. И. Куприн, Д. С. Мережковский, П. П. Муратов, М. А. Осоргин, А. М. Ремизов, Н. А. Тэффи, В. Ф. Ходасевич, И. С. Шмелёв, А. А. Яблоновский решились на демарш, выступив с открытым письмом против негативной ситуации, которая, по их мнению, сложилась в области издания произведений эмигрантов после его введения.

Вряд ли такой протест мог остаться незамеченным для югославской юстиции, но я не думаю, что русские литераторы, даже очень знаменитые, имели на него моральное право. В основу нового закона в применении к иностранным авторам был положен так называемый «принцип взаимности», являвшийся основополагающим для международного права: именно на нём обычно строятся межгосударственные отношения. Он, как известно, предполагает, что данное государство обеспечивает иностранным гражданам на своей территории тот же объём правовой охраны, какой их страна предоставляет гражданам данного государства, попросту говоря: «ты — мне, я — тебе…» В случае с писателями-эмигрантами из России принцип взаимности был неприменим из-за проблем с гражданством правообладателей, а РСФСР от любого обсуждения проблем авторского права за границей благоразумно уклонялась. Фактически новый авторский закон Югославии неожиданно лишил их возможности отстаивать своё исключительное право и, в частности, требовать, чтобы издание написанных ими произведений (в том числе в переводе) осуществлялось на основании соответствующего договора с выплатой гонорара. В письме подчёркивалось, что ничего подобного не было «ни в одной европейской стране (не исключая и стран, не связанных законом)». Однако в действительности, как уже отмечалось, тот «режим наибольшего благоприятствования», которым русские литераторы, обосновавшиеся в Европе, пользовались, был не правилом, а всего лишь исключением из правила.

Неудивительно, что отсутствие формального авторского закона в такой специфической среде творческих людей с не самой лёгкой судьбой было оперативно замещено наличием неформальных коммуникаций, которые эта среда сама для себя каким-то непостижимым образом установила. Так, по мнению одного из самых популярных фельетонистов эмигрантской прессы А. А. Яблоновского (Снадзского), едва ли не самой характерной чертой издательского «быта» послереволюционного периода было снисходительное отношение как к самим людям творческого труда, так и к их материальным запросам. В статье