Чтение онлайн

На суде прокурор спрашивал насильников: «Отчего же вы её просто не придушили?» — «Зачем душить? — удивлялись обвиняемые. — Подумаешь, побаловались с бабой, обычное дело».

Обвинение было предъявлено 21 человеку, в ходе судебного следствия число обвиняемых увеличилось до 27. 28 декабря 1926 года Ленинградский губернский суд постановил по делу приговор: семь человек во главе с Павлом Кочергиным — инициатором преступления — были приговорены к высшей мере наказания, остальные участники получили от 10 лет тюремного заключения до года, двое подсудимых были оправданы за недоказанностью их непосредственного участия в изнасиловании.

Странно, но по делу «чубаровцев» психиатрическая экспертиза не назначалась, хотя по большинству уголовных дел, прежде всего связанных с совершением тяжких и особо тяжких преступлений, в том числе касающихся половой неприкосновенности личности, суд по требованию защитников обычно её проводил — это был популярный и, признаться, работающий адвокатский приём. Известный ленинградский адвокат И. Д. Брауде регулярно заявлял такие ходатайства. В мае 1927 года на процессе по обвинению гражданина Линёва в покушении на убийство и нанесении тяжких телесных повреждений своей любовнице Эпштейн («из бывших»), на котором И. Д. Брауде и И. Б. Разгон были адвокатами, экспертиза Московским окружным судом была поручена доктору медицинских наук Н. П. Бруханскому. Надо сказать, что заключение уважаемого профессора Института судебной психиатрии им В. П. Сербского при современном прочтении вызывает искреннее недоумение, но в нашем случае является довольно показательным: «1926 года, 7 мая, я, в заседании московского губернского суда 5, 6, и 1 мая, ознакомившись с материалами предварительного и судебного следствия, произвёл освидетельствование гр. Линёва, 28 лет, причём оказалось, что у гр. Линёва никаких признаков расстройства формальных психических способностей не обнаружено. Гр. Линев является примитивной, т.-е. простой, первобытной личностью, по своему психическому складу близкой к психике дикарей, детей, с их простым, непоследовательными, примитивными реакциями во внешней среде. Это подтверждается не только его крестьянским происхождением и всем формированием и развитием его личности, но и теми проявлениями, которые можно установить на суде. Его любование собою, своим телом, сквозящее в каждом движении, в его маршировке, выпячивании груди и временами величественной улыбке, пристальном взгляде, выражающем своё превосходство, свидетельствует о нарциссизме, т. е. о самовлюблённости, и служит ярким доказательством его психического ещё инфантилизма, проявления ещё незрелых, детских, более низших начал. Его развязность, самоуверенность, цинизм, подчас, может быть, нахальство, грубость во внешних проявлениях, при наличии в действительности мягкости, добродушия, „невозможности тронуть мухи“, простых дружеских отношений с равными себе свидетельствует о сверхкомпенсации, т.-е. чувстве своей психической недостаточности, компенсируемой, восполняемой внешней развязностью, что является тоже одним из свойств примитивности. Наконец указания на его склонность пить кровь и есть сырое мясо, что тоже является признаком, указывающим на атавистические, первобытные механизмы, заложенные в каждом человеке в скрытом виде и выступающие ярко у Линёва, указывающие на сильное развитие его инстинктивных начал. В наследственном отношении заслуживает внимания указание потерпевшей гр. Эпштейн, что сестра Линёва, при наличии хороших способностей, отличается дикостью и лживостью, т. е. признаками, свойственными примитивным».

Чрезвычайно важным обстоятельством в развитии примитивной личности являются новые условия, новая обстановка, особенно когда субъект попадает в большой город, в столицу. У примитивной личности в столице, с её необычайным ритмом жизни, часто при неблагоприятных условиях, нарастает внутренний конфликт из-за несоответствия тех наличных психических средств, которые имеются у субъекта, с теми требованиями, которые предъявляются к нему жизнью большого города. Этим, например, объясняются часто встречающиеся самоубийства среди прислуги.

«Гр. Линёв, как безусловно способный и толковый человек, попав в Москву, скоро выделился и занял ответственное место. И здесь уже для него наступает сознание, чувство своей недостаточности. Встреча же с женщиной, социально и культурно чуждой ему, давшей ему новое, им неиспытанное в любви, захватывает всецело его. Классовое противоречие, отсутствие духовной связи, чувство своей недостаточности выступает в полной мере. Внутренний конфликт углубляется и нарастает. (…) „На основании вышеизложенного прихожу к заключению, что инкриминируемое Линёву преступление совершено им в состоянии временного расстройства душевной деятельности, т.-е. в состоянии временного расстройства душевной деятельности, т.-е. в состоянии, которое подпадает под действие ст. 17 УК“». [1.33]

Губернский суд, признав, что изложенная экспертиза вполне соответствует фактическим обстоятельствам дела, определил дело производством прекратить. Прокурор постановленный оправдательный приговор оспорил, дело вернули на повторное рассмотрение, но это уже другая история, перед которой знаменитая «Санта Барбара» выглядит всего лишь как синопсис к сериалу «Голые и смешные».

В ноябре 1927 года в результате амнистии, объявленной по случаю X годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, часть «чубаровцев», отбывавших наказание в СЛОН, оказались на свободе. Расследование преступления в саду Сан-Галли позволило начать комплексные мероприятия по освобождению Лиговки от преступного элемента, которая была в буквальном смысле зачищена сотрудниками милиции и привлечёнными воинскими подразделениями. В результате было заведено 3700 уголовных и административных дел против уличных хулиганов, грабителей и разбойников.

Судьба Александра Васильевича Бобрищева-Пушкина, защищавшего «лиговских», оказалась не менее трагичной, чем у их жертвы: в начале 1930-х он был исключён из городской коллегии как «не отвечающий требованиям современной защиты» — адвокат не вписался в советские представления о праве и юридической этике. В 1933 году в числе десятков проживавших в Ленинграде лиц дворянского происхождения по обвинению в «террористическом заговоре с целью убийства Кирова» был арестован и вскоре расстрелян его сын Борис. Александр Владимирович с горя запил, написал цикл стихов на смерть сына, названый им «Книга моего гнева», антисоветское содержание которой послужило основой для его нового обвинения, тем более что он недальновидно читал её своим знакомым. В январе 1935-го Бобрищев-Пушкин был арестован, обвинён «в подстрекательстве к террору над руководящими работниками ВКП(б)». Военный трибунал Ленинградского военного округа приговорил бывшего адвоката к расстрелу, который был заменён 10 годами лагерей.

Выступая в свою защиту на суде, он заявил: «…я стал писать эту книгу. Не для массы, а для ГПУ, для того, чтобы бросить мой гнев в лицо тех, кто расстрелял сына. Поэтому при обыске я сам, своими руками, вручил эту книгу агентам ГПУ, и я считаю, что моя книга достигла своей цели. Книгу прочитали только пять десятков людей, но людей квалифицированных, и их эта книга волновала, потрясала, она сделала уже своё дело. Этим я приобщился к участи своего сына, и после его смерти я первый раз уснул спокойно, когда меня привезли в тюрьму…<Я> сделал лучший поступок, вполне достойный моих предков-декабристов [87] ».

После двухлетнего содержания в СЛОН А. В. Бобрищева-Пушкина судили повторно, приговорили за террористическую деятельность к высшей мере наказания и 27 октября 1937 года расстреляли в урочище Сандармох.

В 1923 году в журнале «Молодая гвардия» была развёрнута очередная и очень шумная дискуссия по проблемам гендерных отношений в обществе. Молодой врач Борис Коган (Борух Беркович), вчерашний выпускник медицинского факультета Московского университета, что не помешало ему быть революционером с дореволюционным партийным стажем, в ходе состоявшейся полемики дал довольно точную характеристику сложившейся ситуации: «Наш новый быт пробивает себе пути сквозь толщу старой жизни. Есть уже и здоровые побеги в половом вопросе: совместное обучение, физкультура, раскрепощение женщины в политической, экономической и хотя очень немного, но и в бытовой области тоже (охрана материнства и младенчества, брачный кодекс, борьба с проституцией, декрет об абортах, дома-коммуны с их общественными столовыми, прачечными, детскими яслями и др.), но тут же надо указать и на плевелы: нестойкие браки, частые разводы, слишком ранние браки, к тому же материально совершенно необеспеченные, вынуждающие женщину прибегать к абортам, число которых сильно увеличилось за последние годы, и наконец, отягощение женской доли ввиду беспечности, легкомыслия и беззаботности мужчин, игнорирующих своими отцовскими обязанностями при неравенстве физиологической организации женщины, на плечи которой единственно выпадает нести последствия увлечений, а „он“ порхает как „стрекоза подёнка“ почти безнаказанно от одной к другой» (Алексеев А. Советский Эрос. Коммерсантъ).

На сессии ВЦИК в 1925 году идея о «необходимости индивидуальной половой любви в браке», сформулированная профессором В. П. Верховским при подготовке «Кодекса законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве», находит своё отражение совершенно неожиданным образом: «Брак основан на взаимном притяжении, на культурном и идейном единомыслии и на половых отношениях» (ВЦИК XII созыва. Вторая сессия. Стенографический отчёт. С. 246).

А. В. Луначарский на «Октябринах»

Не остался в стороне от дискуссии нарком А. В. Луначарский, как обычно, выступивший с программной статьёй «О быте: молодёжь и „теория стакана воды“»:

«Молодёжь пошла по линии наименьшего сопротивления и заявила: ну что же, это не важно, не стоит над этим много думать… Очень приспичила половая нужда, нужно её удовлетворить… А если у девушки возникали сомнения… „он“ отвечал ей: какие мещанские рассуждения!.. Нельзя тебя считать за товарища! И запуганная девушка думала, что она поступает по-марксистски, по-ленински, если она никому не отказывает. От этого происходили самые настоящие трагедии, самые настоящие беды, самая настоящая гибель женской молодёжи».

Молодёжные коммуны, вместе с переполненными коммунальными квартирами и городскими общежитиями пролетариата (ГОП, отсюда — «гопники». — Авт.) диктовали особую эстетику межличностных отношений, ничем не ограниченную свободу поведения во всех её проявлениях.