Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах
Шрифт:
На траурной церемонии есенинские строки читал ещё один кумир публики — актёр МХАТ Василий Качалов (Шверубович). Во главе многотысячной толпы шла последняя жена поэта Софья Толстая — внучка Льва Николаевича, рядом с ней Всеволод Мейерхольд, Зинаида Райх, Анатолий Мариенгоф.
С. Есенин и А. Дункан на пароходе «Paris» 1 октября 1922 г.
По мнению М. Горького, лучший некролог, напечатанный в виде передовой статьи в центральных газетах «Правда» и «Известия», написал Лев Троцкий:
«Мы потеряли Есенина — такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. Он ушёл сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, — может быть, со всеми нами… Есенин не враждебен революции и никак не чужд ей; наоборот, он порывался к ней всегда — на один лад в 1918 году:
Мать моя родина, я — большевик… на другой — в последние годы: Теперь в советской стороне Я самый яростный попутчик…(…) Только теперь, после 27 декабря, можем мы все, мало знавшие или совсем не знавшие поэта, до конца оценить интимную искренность есенинской лирики, где каждая почти строчка написана кровью пораненных жил. Там острая горечь утраты. Но и не выходя из личного круга, Есенин находил меланхолическое и трогательное утешение в предчувствии скорого своего ухода из жизни:
И, песне внемля в тишине, Любимая с другим любимым, Быть может, вспомнит обо мне, Как о цветке неповторимом.И в нашем сознании скорбь острая и совсем ещё свежая умеряется мыслью, что этот прекрасный и неподдельный поэт по-своему отразил эпоху и обогатил её песнями, по-новому сказавши о любви, о синем небе, упавшем в реку, о месяце, который ягнёнком пасётся в небесах, и о цветке неповторимом — о себе самом.
Пусть же в чествовании памяти поэта не будет ничего упадочного и расслабляющего. Пружина, заложенная в нашу эпоху, неизмеримо могущественнее личной пружины, заложенной в каждого из нас. Спираль истории развернётся до конца. Не противиться ей должно, а помогать сознательными усилиями мысли и воли. Будем готовить будущее! Будем завоёвывать для каждого и каждой право на хлеб и право на песню.
Умер поэт. Да здравствует поэзия! Сорвалось в обрыв незащищённое человеческое дитя. Да здравствует творческая жизнь, в которую до последней минуты вплетал драгоценные нити поэзии Сергей Есенин».
Как ни странно, некролог был проиллюстрирован не фотографией трагически погибшего С. А. Есенина, а самого его автора.
Своё последнее стихотворение «До свиданья, друг мой, до свидания…» Есенин записал собственной кровью. Когда в гостиничном номере в чернильнице засохли чернила, ему пришлось избрать такой экзотический способ — получилось, извините, стильно и глубоко символично. Оно было адресовано поэту Вольфу Эрлиху, по слухам — сотруднику ОГПУ, почему-то ему, а не действительно близкому другу Анатолию Мариенгофу:
Я пришел на эту землю, чтоб скорей её покинуть…Правда, была ещё одна, альтернативная версия посвящения, касающаяся того, что, возможно, поэт обращается к другому своему близкому товарищу — Алексею Ганину, убеждённому антисемиту и автору скандального манифеста «Мир и свободный труд — народам», где главными врагами русского народа объявляются «большевистские жиды-комиссары», главе «Ордена русских фашистов» — организации, которая была придумана ОГПУ для фабрикации очередного уголовного дела по экстремистской статье.
По окончании следствия секретарь Президиума ВЦИК СССР А. С. Енукидзе 27 марта 1925 года докладывал: «Находя, что в силу некоторых обстоятельств передать дело для гласного разбирательства в суд невозможно, — полагал бы: Войти с ходатайством в Президиум ВЦИК СССР о вынесении по делу Ганина А. А. внесудебного приговора». Отказ от публичного процесса был вызван тем, что двое из проходивших по «фашистскому делу» обвиняемых, находясь в заключении, сошли с ума. Да и сам «глава ордена» к концу следствия был в таком состоянии, что пришлось в отношении него провести судебно-психиатрическую экспертизу, показавшую его абсолютную невменяемость, а это означало, что в соответствии с процессуальным законом он не мог нести ответственность, даже если его вина в уголовном преступлении установлена, как не способный отвечать в уголовном порядке за свои действия… но не в этом случае. Поэт был расстрелян во внесудебном порядке за контрреволюционную деятельность в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК СССР от 30 марта 1925 года. Вместе с ним были казнены поэты Николай и Пётр Чекрыгины, 22 и 23 лет, поэт и художник Виктор Дворяшин, 27 лет, и поэт Владимир Галанов, 29 лет. Глубоковского и Александровича-Потеряхина приговорили к 10 годам содержания в СЛОН. Судьба остальных обвиняемых по делу осталась неизвестной.
За несколько месяцев до своей гибели Алексей Ганин написал:
Гонимый совестью незримой За чью-то скорбь и тайный грех, К тебе пришёл я, край родимый, Чтоб полюбить, прощая всех.Спасти страдающего хроническим алкоголизмом Сергея Есенина попытался полпред СССР во Франции
Х. Г. Раковский — бывший председатель СНК и народный комиссар иностранных дел Украинской республики в 1919–1923 годах. 25 октября 1925 года Христиан Георгиевич специально обращался к Ф. Э. Дзержинскому с письмом:
«Дорогой Феликс Эдмундович! Прошу Вас оказать нам содействие — Веронскому и мне, — чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина — несомненно самого талантливого в нашем Союзе. Он находится в очень развитой стадии туберкулёза (захвачены и оба лёгкие, температура по вечерам и пр.). Найти, куда его послать на лечение, нетрудно. Ему уже предоставлено было место в Надеждинском санаториуме под Москвой, но несчастье в том, что он, к несчастью его хулиганского характера и пьянства, не поддаётся никакому врачебному воздействию. Мы решили, что единственное ещё остаётся средство заставить его лечиться — это Вы. Пригласите его к себе, проворите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать… Жаль парня, жаль его таланта, молодости…»
На копии письма есть резолюция — поручение председателя ОГПУ своему секретарю, помощнику управляющего делами ВЧК — ОГПУ В. Д. Гереону: «т. Гереону. М. б., Вы могли бы заняться?» Майор госбезопасности Гереон поручение не выполнил — по докладам оперативники не смогли разыскать Есенина.
Внешне Владимир Маяковский довольно спокойно реагировал на трагическое известие, отозвался о смерти Сергея Есенина весьма неоднозначной эпитафией [81] :
Лучше уж от водки умереть чем от скуки! Не откроют нам причин потери ни петля, ни ножик перочинный. Может, окажись чернила в «Англетере», вены резать не было б причины. Подражатели обрадовались бис! Над собой чуть не взвод расправу учинил. Почему же увеличивать число самоубийств? Лучше увеличь изготовление чернил! (…) Для веселия планета наша мало оборудована Надо вырвать радость у грядущих дней. В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней. [1.59]81
Некоторые биографы В. Маяковского пишут о том, как первую в своей жизни попытку самоубийства пыталась совершить юная Лили Брик, которая, в очередной раз испытывая страдания от несчастной любви к гимназическому учителю, приняла цианистый калий в порошке, который хранился у неё в ящике письменного стола. Её бдительная мать, которая периодически подвергала перлюстрации дневник и переписку старшей дочери, вовремя заменила яд на пищевую соду. Употребив порошок и не почувствовав ничего, кроме удивления, Лили спокойно отправилась на занятия в гимназию. Так же спокойно, только в 1918 году, Маяковский прореагировал на известие о том, что его возлюбленная, талантливая поэтесса и художник Антонина Гумилина, покончила собой в состоянии наркотического опьянения.
Это стихотворение, борясь против «есенинщины», Владимир Владимирович будет читать практически на каждой своей встрече с читателями, в том числе и на последней — в Плехановском институте.
Однако немного позднее он напишет о трагически погибшем товарище действительно проникновенные строки, наполненные глубоким чувством личной утраты:
Вы ушли, Как говорится, в мир иной. Пустота… Летите, в звёзды врезываясь. Ни тебе аванса, Ни пивной. Трезвость… [1. 157].Подробный анализ этого стихотворения есть в программной статье В. В. Маяковского «Как делать стихи?», в которой он писал: «Вырванное из сложной социальной и психологической обстановки самоубийство… угнетает фальшивостью» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 13).
При всех различиях в жизненных подходах, самом стиле и ритме существования он не мог не соизмерять с собой этот последний есенинский публичный выход к рампе. Хотя такие настроения очевидно были у него ещё в 1915 году, например в поэме «Флейта-позвоночник»:
Все чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своем конце. Сегодня я на всякий случай даю прощальный концерт.Маяковский видел, как тысячи людей прощаются со своим кумиром — трагедия искренняя, в чём-то даже истеричная. Были ещё одни похороны, которые Маяковский, по всей видимости, тоже «примерил для себя», — они состоялись в ноябре 1922 года в Париже. Поэт участвовал в многолюдной траурной процессии, когда Франция прощалась с Марселем Прустом.