Чтение онлайн

Идея государственной власти в России церковна – и потому Иосиф Волоцкий прямо утверждал, что «неправедный царь – не Божий слуга, но Диавол». В отличие от первого Рима Православный московский царь – не кесарь, а христианин, и потому Москва готова отдать ему не только кесарево, но порой и Богово. В этом встречном движении к соединению Бога и человека в истории и состоит замысел Святой Руси, потому и простерт покров Божией Матери над Россией.

Однако есть в мире другая власть. Искушая Христа Спасителя господством над миром, сатана прельщал Его, говоря: «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне». Источник этой сатанинской власти – попущение Божие. Сатана только временный ее владелец, он сам свидетельствует, что она ему лишь дана. «Ибо часто Бог попускает, чтоб и праведник впал в несчастия», – говорит преподобный Иоанн Дамаскин. Эта попущенная Богом, по Одному Ему ведомым причинам, беззаконная (противная Закону Божию), губительная для народа власть, всецело направлена к погибели подвластных ей людей.

Опора христианской власти в правде и справедливости. Основополагающая идея христианского царства состоит в том, что Конституцией – Основным законом социального домостроительства является Евангелие, смыслообразующим началом которого выступает молитва Отче наш.

Справедливость рождается из единства права (законности) и правды. При этом правда, исполнение правды является доминирующим аспектом утверждения справедливости. Правда есть фундаментальная основа справедливости и жизни.

«Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф 5: 6).

«Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное» (Мф 5: 10).

В возможность справедливо устроить общественно-политическую жизнь посредством юридических норм народ не верит. Он требует от политической жизни большего, чем способен дать закон, установленный раз навсегда, без соображения с индивидуальностью личности и случая. Это вечное чувство русского человека выразил и А.С. Пушкин, говоря: «закон – дерево», не может угодить правде, и поэтому нужно, чтобы один человек был выше всего, выше закона». Народ издавна выражает то же самое воззрение на неспособность закона быть высшим выражением справедливости и правды, искомой им в общественных отношениях. «Закон что дышло – куда поворотишь, туда и вышло», «Закон что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет».

Закон, как относительное средство осуществления справедливости, никак не может быть поставлен в качестве высшего элемента правосудия. Иногда и «законы святы, да исполнители супостаты», злоупотребления «по закону», если нет правды между людьми, неизбежны. Случается, что «сила закон ломит», и «кто закон пишет, тот его и ломает». Нередко виноватый может спокойно говорить: «что мне законы, когда судьи знакомы?»

С одной стороны «всуе законы писать, когда их не исполнять», но в то же время закон иногда без надобности стесняет: «не всякий кнут по закону гнут», и по необходимости «нужда свой закон пишет». Если закон поставить выше всяких других соображений, то он даже вредит: «строгий закон виноватых творит, и разумный тогда поневоле дурит». Закон по существу условен: «что город, то норов, что деревня, то обычай», а между тем «под всякую песню не подпляшешься, под всякое нравы не подладишься».

Единственное средство поставить правду высшей нормой общественной жизни состоит в том, чтобы искать ее в личности, и внизу, и вверху, ибо закон хорош только потому, как он применяется, а применение зависит от того, находится ли личность под властью высшей правды. «Где добры в народе нравы, там хранятся и уставы». «Кто сам к себе строг, того хранит и царь, и Бог». «Кто не умеет повиноваться, тот не умет и приказать». «Кто собой не управит, тот и другого на разум не наставит». Но эта строгость подданных к самим себе хотя и дает основу действия для Верховной власти, но еще не создает ее. Если Верховную власть не может составить безличный закон, то не может дать ее и «многомятежное человеческое хотение». Народ повторяет; «горе тому дому, коим владеет жена, горе царству, коим владеют многие».

По существу, Россия предприняла попытку реализовать единственную в мире политическую форму народной – соборной монархии. В этой системе царь и народ (держава и земля) в равной мере оказываются чадами Православной Церкви. Однако с тем различием, что царь правит именем Божьим, а земля добровольно отдает ему власть над собой, хотя и сохраняет духовное единство с ним в рамках собора. Подобное социально-политическое устройство не имеет себе соответствий ни в западном «количественном» парламентаризме, ни в восточном институте тайных советников или великих визирей.

Выражением справедливости считалась соборность принимаемых решений. Актуальные, часто судьбоносные для страны, вопросы внутренней и внешней политики решались на соборе не по большинству голосов, а по единодушному согласию всех земных и духовных представителей во главе с самодержцем. Споры бывали, но они разрешались мирно и, как правило, успешно. Так, например, призвание на царство Михаила Фёдоровича Романова на соборе 1613 года проходило не без противоречий – но это был, в конечном счете, выбор всей земли, а не какой-либо ее наиболее хитрой части (плутократии), заручившейся голосами остальных. Соборяне были единодушны в обнаружении общенародной державной истины, совпадавшей для них с волей Божией, а вовсе не навязывали стране своего произвольного решения. Дело заключалось не в наличие того или иного «писаного» закона – от «Русской правды» Ярослава Мудрого до «Судебников» и «Уложений» Алексея Михайловича, а в едином для всех сословий и лиц церковно-государственном жизнестрое, при котором общее важнее индивидуальных различий.

Вплоть до конца XVII века русские цари и патриархи видели смысл и назначение своего служения в олицетворении себя с мистической фигурой Удерживающего, о котором апостол Павел говорит как о главном препятствии на пути антихриста: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего» (2 Фес 2:7-8).

Русские люди уповают и верят, что Святая Русь явилась таковой на Земле по замыслу Божию, взяла и понесла свой Крест свободно – и потому ее история есть великое Крестоношение в соответствии с планом Христова спасения.

В то же время наблюдались симптомы духовной деградации русского общества, которое переживает глубочайшую трагедию: царственный блеск православной монархии и величие Третьего Рима сочетаются в нем с серьезным духовным изъяном.

Главное в сложившемся в России духовном течении не только и не столько в том, что Москва – Третий Рим, т.е. некий геополитический центр, претендующий на некое, возможно лидирующее положение, в мировом сообществе. Главное в том, что народ Руси-России имел надежду, чаяние и упование на то, что по милости Божией, с помощью и по промыслу Божию Россия духовно будет крепнуть, возрастать и восходить по пути преображения в Христианское царство. Эта идея трансцендентна, запредельна для мира сего и для жизни земной, а потому она ведет не только и не столько по этому дольнему миру, но и устремляет человека в мир иной, в Мир Горний.

К середине XVI века в России проживало примерно 6,5 миллиона человек. В конце XVI века численность народонаселения на Руси составляла около 7 млн. человек. Наиболее густо заселены были центральные районы, земли по берегам Волги от Твери до Нижнего Новгорода, Новгородско-Псковская земля. В этих землях проживало более 1,5 млн. человек. В середине XVI века на этих территориях была самая высокая плотность населения – около 5 человек на 1 кв. км. Население Москвы было около 100 тыс. человек, Новгорода и Пскова – по 30 тыс., Можайска – 8 тыс., Серпухова и Коломны – примерно по 3 тыс. человек. Наиболее крупными и развитыми городами были – Новгород, Псков, Вологда, Великий Устюг, Казань, Ярославль, Калуга, Нижний Новгород, Тула, Астрахань. В этот периоды были основаны Орел, Белгород, Воронеж, а после присоединения Казанского и Астраханского ханств – Самара и Царицын. После начала освоения Сибири построили Тюмень и Тобольск и в связи с потребностями внешней торговли – Архангельск.

Московское государство в XVI веке отличалось пестротой социального состава и совмещением разновременных и разнохарактерных социально-политических отношений. В нем не было ни свободных и полноправных лиц, ни свободных и автономных сословий. Однако общество не представляло безразличной массы, как в восточных деспотиях, где равенство всех покоится на общем бесправии. Общество было структурировано и делилось на социальные слои и группы, сложившиеся еще в удельные века. Тогда эти группы имели только гражданское значение – это были экономические состояния, различавшиеся родом занятия. Теперь они получили политический характер: между ними распределялись специальные, соответствовавшие их занятиям государственные повинности. Это еще не сословия, а простые служебные разряды, на должностном московском языке называвшиеся чинами.