Чтение онлайн

В ту пору кади там был Рукн ад-Дин ал-Мугиси [189] , а войсковым кади [190] был Садр ад-Дин ал-Дженди. Садр ад-Дин был связан с султаном службой своих предков. Они служили у султана Текиша в дни, когда тот был правителем Дженда [191] , отданного ему в качестве икта' его отцом Ил-Арсланом [192] . А Садр ад-Дин, кроме того, что пользовался указанным обстоятельством, обладал еще и красноречием [193] , достоинством и приятной внешностью. И султан назначил его кади Нишапура и прилежащих местностей, увеличив его полномочия и возвышая его тем, что помнил о нем. Султан отличал его среди равных ему, уделяя ему все больше внимания и давая новые назначения. Он наградил его самой дорогой почетной одеждой, вместе с полным убранством коня, и наградил свыше двадцати человек из его родственников, на'ибов и вакилей. Через одного из хаджибов он стал подстрекать его к тому, чтобы он не преподносил Низам ал-Мулку подарка и не являлся к нему в знак службы. Он сказал: «Это я счел тебя способным [к службе], я тот, кто облек тебя властью своим решением. Поэтому никто не имеет права требовать, чтобы ты вознаградил его за услуги, и здесь не было такой заботы, за которую ты должен воздать должное».

Но вот кто-то тайком пришел от Низам ал-Мулка и предупредил Садр ад-Дина о последствии пренебрежения и пригрозил ему, что его невнимание может иметь плохой конец. Он сказал: «Смотри, не надейся на покровительство султана и не пренебрегай диваном». Тогда кади испугался и отнес Низам ал-Мулку запечатанный мешок, в котором было четыре тысячи динаров. Но один из соглядатаев, приставленных к Низам ал-Мулку для надзора, известил султана о том, что совершил кади, несмотря на его распоряжение. /37/ И он потребовал принести ему то, что кади отнес тайно Низам ал-Мулку, и мешок нераспечатанным был доставлен [султану]. Когда кади оказался в собрании (маджлисе), султан спросил его о том, что тот отнес Низам ал-Мулку. Тот отрицал все, отказался наотрез и поклялся головой султана, что не относил вазиру ни динара, ни дирхема. Тогда султан приказал доставить мешок, его принесли и поставили перед кади, а он только потупил взор и уперся взглядом в землю. Затем султан велел кади вернуть пожалованную [ему] почетную одежду, и ее отняли у него. Та же самая одежда была отнесена кади, который был восстановлен в своей должности. Между назначением Садр ад-Дина на должность кади и его увольнением прошел день или два.

Султан приказал Джахан-Пахлавану перерезать веревки палатки Низам ал-Мулка, с тем чтобы она упала на него, что и было сделано. Он сказал вазиру: «Вернись к вратам своего наставника», то есть к матери султана. И он (Низам ал-Мулк) тотчас пустился в путь с закравшимся в душу сомнением и глубоким страхом в сердце. Он не верил, что прибудет невредимым в Хорезм, страшась последствий, которые могут произойти из-за гнева султана на него.

Он отправился из Нишапура в Хорезм, одолевая переходы, как будто свертывая свиток книги, удовлетворенный «возвращением вместо добычи» [194] . Когда он приехал в Мардж Шаиг [195] , одно из известных пастбищ близ крепости Хурандиз [196] , места, где я родился и где была заложена моя основа, я явился в знак службы к нему, замещая своего отца, с подарками и припасами, согласно обычаю. Я проводил его до стоянки Джурмани, а это поместье из наших владений. Здесь есть источник, почти такой же, как исток [реки] Хабур [197] . Здесь у источника я разбил для него три шатра, один из которых был из атласа. Я исполнил /38/ в тот же день с группой его слуг трехкратную наубу, потому что хотя его [уже] прогнали, но всюду, где бы он ни проходил, к нему стекались податели просьб и жалующиеся на несправедливость и он выносил решения по самым серьезным и важным делам. И никто не осмеливался сказать, что он отстранен от службы. Вечером этого дня у входа в его шатер поставили трон, на котором он восседал. А он, с того времени, как покинул султана, расставил по дороге всадников, предупреждавших его о том, кто следует за ним из султанского двора. В это время явился один из них к нему и сообщил, что подъезжает хаджиб Эрбоз ибн Са'д ад-Дин Сахм ал-Хашам [198] . Тогда он изменился в лице и сердце его перестало биться; он потупился, размышляя, и не знал, кто это: вестник гостеприимства или поздний гость несчастья. Так было, пока тот не прибыл и не приветствовал его, пав ниц в полном соответствии с правилами службы, по обычаю. Тогда душа Низам ал-Мулка успокоилась, исчезло подозрение по отношению к хаджибу, и он спросил о причине его прибытия. Тот сказал: «Султан требует реестры (дафатир) дивана вазирата, его описи (джара'ид), архивы (махзан), секретарей (куттаб) и распорядителей (мутасарриф)». Он обрадовался этому, передал ему эти реестры и [отправил] с ним секретарей, [которые вели эти дела], а сам отправился в Хорезм как на крыльях, все еще не веря в свое спасение из челюстей гибели.

День его прибытия туда был памятным днем, так как Теркен-хатун в этот день призвала жителей, простых и знатных, больших и малых, встретить въезд свиты Насир ад-Дина.

Один из очевидцев рассказал мне: «Ра'ис сторонников толка Абу Ханифы [199] и их главенствующих лиц в Хорезме Бурхан ад-Дин опоздал и прибыл в числе последних. Он просил извинить его за опоздание из-за слабости. На это вазир ответил: “Да, но из-за слабости намерения, а не из-за слабости телесной”. А затем, спустя несколько дней, вазир, чтобы отомстить за опоздание, натравил на Бурхан ад-Дина тюрок с приказом взыскать с него сто тысяч динаров.

Карим ад-Дин ат-Тайфури был 'амилем султана в округах Хорезма, 'амил же /39/ у них — это наместник (вали) [200] . Насир схватил его и обязал уплатить большую сумму. Когда Карим ад-Дин спасся от него, то направился на службу к султану в Мавераннахр и пожаловался ему на дурное обращение Насир ад-Дина. Султан отрядил в Хорезм из своей свиты 'Изз ад-Дина Тогрула и приказал ему доставить голову Насир ад-Дина. Когда тот приблизился к Хорезму, то Теркен-хатун, еще до его прибытия узнавшая о решении султана и о цели, с которой он был послан, велела привести его к себе вопреки его желанию. Она предложила ему присутствовать в помещении дивана, в то время как Насир ад-Дин будет восседать в кресле вазира, — перед этим она поручила ему должность вазира Кутб ад-Дина Узлаг-шаха, наследника престола султана и правителя Хорезма, — и в присутствии свидетелей передать Насир ад-Дину привет султана и сказать ему, что султан заявляет: “У меня нет вазира, кроме тебя. Будь во главе своего ведомства. И никто в других странах и владениях не смеет противоречить твоему приказу и отрицать твою власть”. Упомянутый ('Изз ад-Дин) так и поступил и не мог ничего иного сделать, и нарушил тем самым предписание и волю султана».

Распоряжения Насир ад-Дина продолжали выполняться, а его решения имели силу лишь в Хорезме, Хорасане и Мазандаране, но не в других областях. Когда он стал вазиром султана, последний велел, чтобы при нем несли четыре копья, древки которых были бы покрыты золотом, точно так, как ранее обычно носили при великих вазирах [201] . Но в Хорезме стали носить восемь копий, и это соответственно возвеличивало его достоинство. Все это дошло до султана, находившегося в Мавераннахре, и умножило сверх меры его гнев и негодование.

У хорезмшахов существовал древний обычай, которого они придерживались по примеру Сельджукидов. В каждом указе (тауки') султана перед датой писалось: «Писано по высочайшему, да возвысит его Аллах всевышний, повелению! Указ (мисал) высокий, господский, высокочтимый, [исходящий] от высочайшего садра, /40/ вселенский, справедливый, поддерживающий, победоносный, сражающийся за веру, высокий по степени, постоянный, законный, прочный, обычный, могущественный, всеподданный, служащий опорой, [указ] обладателя достоинств и степеней, полюса правоты и счастья, примера для садров арабов и 'аджамов, владыки вазиров Востока и Запада, образца для Ирана и Турана Инандж Кутлуг Улуг Малика, превосходнейшего из владык мира, продолжающего оставаться высоким, и вот его сообщение». Так упоминали Насир ад-Дина, пока он не был удален из Нишапура. Когда он был назначен вазиром в Хорезме, он изменил только одно слово, а именно: вместо Хваджа Джахан было написано Хваджа Бузурги.

И вот, несмотря на все могущество, султан-завоеватель, подчинивший богатырей и унизивший [владык] из рода Хусрау [202] , оказался не в силах удовлетворить свой гнев против одного из своих слуг. Известно, что напитки этого мира нечисты от соринок и дары его сопровождены печалью.

После его отстранения султан приказал, что решать дела, определенные для вазира, должны шесть вакилдаров [203] , и обязал их не выносить решений без взаимного согласия. Это были Низам ад-Дин — катиб ал-инша', Муджир ал-Мулк Тадж ад-Дин Абу-л-Касим, эмир Дийа' ад-Дин ал-Байабанки [204] Шамс ад-Дин ал-Калабади [205] Тадж ад-Дин Ибн Карим аш-Шарк ан-Нишапури и аш-Шариф Маджд ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Вследствие этого людей постигла беда, и они вспоминали добром времена Насир ад-Дина, так как удовлетворить одного, несмотря на его недостатки, легче, нежели угодить шестерым. Так продолжалось до тех пор, пока государство 'Ала' ад-Дина не прекратило своего существования.

/41/ Когда султан после своего возвращения из Ирака бросил посох пребывания в Мавераннахре, его встретили послы Чингиз-хана [206] . Это были Махмуд ал-Хорезми, 'Али Хваджа ал-Бухари и Йусуф Кенка ал-Отрари. С ними были обычные для тюрок дары: слитки драгоценных металлов, моржовый клык (нусуб ал-хутувв), мешочки с мускусом, каменья яшмы и одежды, называемые тарку [207] , которые изготовляются из шерсти белого верблюда. Одежда из этой шерсти продается за пятьдесят или более динаров.

Посольство имело целью стремление к установлению отношений мира, дружбы и к следованию путем доброго соседства. Послы сказали: «Великий хан приветствует тебя и говорит: “От меня не скрыто, как велико твое дело, мне известно и то, чего ты достиг в своей власти. Я узнал, что твое владение обширно и твоя власть распространилась на большинство стран земли, и поддержание мира с тобой я считаю одной из своих обязанностей. Ты для меня подобен самому дорогому моему сыну. Не скрыто и для тебя, что я завладел Китаем и соседними с ним странами тюрок и их племена уже покорились мне. И ты лучше всех людей знаешь, что моя страна — скопища войск и рудники серебра и в ней столько [богатств], что излишне искать какую-либо другую. И если сочтешь возможным открыть купцам обеих сторон путь для посещения, то это [было бы] на благо всем и для общей пользы”» [208] .