Чтение онлайн

Когда он ушёл, Заруцкий снова приблизился к окну. У белёных бочкообразных столбов шатрового крыльца всё ещё пестрели сутаны монахов.

— Гожа крепь? Саблей ручаюся, не отсель на поклоны ходят, — молвил казацкий атаман Казарин Бегичев, указывая кнутом на псковские стены. Вместе с дьяком Иваном Шевыревым Бегичев прибыл во Псков месяц назад, а теперь выехал навстречу Плещееву-Глазуну и просвещал его.

Плещеев глянул вяло, с небрежением: ещё не оправился от злохитрой подножки Заруцкого. Все досады не мог избыть, что сорвалась затея. Ведь не стал бы он мутить таборы всего лишь ради псковского самозванца, понеже твёрдо знал, что тот лжец, а тушинского царика не могло быть на свете: отсечённые головы к телам не прирастают. Одно только сокрушение Заруцкого нужно было оскорблённому его властолюбием Плещееву, а тот уберёгся, покорившись для виду казацкому кругу да гордынею поступившись. Верно, кто-то наставил его, из простачка стал ехидной. И седмицы не минуло, как подговорил лукавец казаков отправить Плещеева с новым посольством во Псков. Какова отместка! Снег только сошёл, реки вскрывались, дороги не просохли — а ты езжай, мил-друг! Теперь Плещееву одно оставалось — изворачиваться перед незнаемым псковским вором.

Да, не самое тяжкое было позади, хоть и пришлось добираться кружным путём, слякотными просёлками, остерегаясь не только чужих — литву, свеев, Лисовского, но и своих — шишей и ватажников, а в Твери вон даже без хлеба оставили, в ворота не впустили.

Чудно вышло: выезжали из Москвы с восхода, а заехали к Пскову с захода.

Покуда псковские мужики наводили плавучий мост, Плещеев и Бегичев приблизились к самому берегу реки Великой, к приплеску. Взирая на стены города, поглаживали по холкам смирных коней. У Бегичева, как у старого пса, слезились глаза с багровыми воспалёнными веками. О самозванце атаман и слова не проронил.

Позади начальных людей, у церкви Успения Богородицы и стоящей рядом плоской белой звонницы грудилось три сотни казаков — загодя отобранное в таборах почётное охранение для государя.

— Да ты глянь толком, — укорил Плещеева за невнимание к псковской лепоте Бегичев и тряхнул выбившейся из-под шапки седой кудерью.

Из-за реки Псков с его ровными стенами и круглыми башнями, с могутным взрачным Кромом, со сверкающими крестами и куполами многих церквей виделся не только твердыней, но и стольным градом. Речение живавшего тут старца Елеазарова монастыря Филофея, де Москва есть Третий Рим, вполне могло быть приложимо и ко Пскову. Так царски велелепно и крепко стоял он над рекой. И хоть были выжжены разбойными налётчиками пригороды, и кругом темнели пепелища и развалины, благообразие самого Пскова радовало взор. Верно, стоило бы захотеть жителям — и мог обособиться Псков от Руси, как обособился Новгород.

Посольство встречал князь Хованский с горожанами и стрельцами. Губы князя кривились от натужно учтивой улыбки, и бывалый Плещеев сразу углядел неумелое притворство. Покуда посольские оправляли кафтаны да подтягивали подпруги у коней перед въездом в город, он приглядывался к Хованскому.

Тот наверняка был не в себе: ободряясь, тут же сникал, отводил глаза в сторону, будто что-то порывался сказать, да одумывался.

Когда стремя в стремя въехали под своды крепостных ворот, у Власьевской башни, Плещеев повернул к князю длинное испитое лицо и спросил без обиняков:

— Не камень за пазухой таишь, княже? Не в заклеп влечёшь?

Хованский смутился, однако отверг подозрение:

— Боже упаси! Пристойно ли?

Плещееву позарез надо было заполучить приверженца, князю дерзнул открыться:

— Коль меня страшишься, так попусту. Господь свидетель, я не выдам, и ты не выдавай. Ведаю, что оборотень у вас. Сыскать бы токмо средство...

Из-под сумеречных сводов Плещеев с Хованским выехали уже приятелями, чуть не в обнимку.

— Кругом тут самовластье смердов, — горячо нашёптывал порывистый князь. — В призванного сюда лжецаря впрямь они верят. У нас, почитай, так: коль все талдычат «воскрес» — стало быть, воскрес и не инако. А он, козлище, бахвалится: мол, большие крепости не приступом берут, а плутней...

Провожаемое приветными поклонами и криками встречного люда, напоказ тянулось посольство по увалистым улицам мимо тёмных изб и белых храмов, мимо церкви Николы со Усохи и церкви Василия на Горке, мимо звонницы со сполошным колоколом, мимо буевищ и глухих тынов. Проехав посадом, повернули к Большому Торгу, нужно было и тут показаться прилюдно: вот-де какое важное посольство прислано из-под Москвы к явленному государю.

Издали, с Завеличья, Псков был пригляден, чист, а вблизи не совсем таков. Кое-где зоркий взгляд приезжих подмечал купола с ободранными железными листами — железо употреблялось на ядра, трещины в стенах, обугленные дома без кровель, поросшие поверху кустами, запущенные огородишки.

Многодневная изнурительная осада, когда у псковских стен стояли новгородцы со свеями, оставила свои зримые бедственные следы.

Сердце оборвалось в груди у Плещеева-Глазуна, когда он входил в государевы палаты. И только посмотрев на ступавшего рядом невозмутимого Бегичева, коему что Бог, что бес — всё едино, поуспокоился. В бесстыжую мясистую рожу самозванца с румяными щеками и кучерявой бородкой он взглянул уже без смятения. Лик у Матюшки был впрямь мошеннический, зато одёжка — не придерёшься — самая царская: туго облегал Матюшкин плотный стан нарядный зипун из белой тафты с парчовой золотной обнизью, украшенной жемчужными запонами.

Мороча созванных посадских выборных, наперебой завитийствовали мнимый царик и его мнимый любимец, объясняясь друг другу в неизбытой привязанности. Матюшка под конец даже вскочил со своего добытого в монастыре кресла-престола, по бокам которого заместо пригожих рынд стояли разбойного обличья молодцы в терликах, и облобызал Плещеева. Всё обошлось по-божески.

Поздним вечером мнимо истинный затеял братчину, позвав на неё только особо доверенных. Пришли Хованский с Вельяминовым, явился Герасим Попов, что первым донёс до подмосковных таборов благую весть о невредимом государе, было ещё с десяток ближних людей, вольные повадки да ухмылки которых выдавали в них завсегдатаев царских тайных вечерь.

В большой трапезной, где собрались застольщики, окна были наглухо завешены коврами, а на белёных стенах сохранялись пятна копоти и подтёков. Множество свечей озаряло низкие своды.

Стол, несмотря на голодное время в городе, ломился. Кубышки, ендовы и кумганы были налиты всклень. И сам расторопный потчеватель, с ухватками кабацкого гуляки, не заставил себя ждать, по-простецки усевшись с гостями на одну лавку и повелев разливать.

— Здоровья и многие лета нашему осударю! — наскоро собравшись с мыслями, провозгласил никогда не проносящий мимо рта чарку Бегичев.

Его дружно поддержали.

Плещеев украдкой переглядывался с пристойным Хованским, как бы ожидая его знака умерить себя, но всё равно пить приходилось вместе со всеми, чтобы не вызвать подозрений либо неприязни. Разговоры переходили в ор, смех — в хохот. Веселье разгоралось, словно костёр на ветру.

Болтая то с одним, то с другим, то со всеми кряду, самозванец дёргался и мотался за столом с полным кубком в руке, неряшливо плеща вином на свой зипун и на бархатный кафтан любимца. Плещеев не такое сносил на пьянках с тушинским цариком, добывая чины и почести, и тут крепился.