Чтение онлайн

У Богов дурные шутки.

Вывернув здоровую руку, ощупываю сломанное запястье. Оно немного опухло, и, вероятно, кость сейчас не совсем там, где должна быть. Может, и не перелом, так, вывих. Убедившись, что мне не грозит лишиться руки, я сажусь ровнее и прислушиваюсь. Я здесь одна. Не слышно чужого дыхания и внешних звуков. Камень, окружающий меня, не пропускает ни ветра, ни шороха. Камень холодный, значит, и солнечный свет сюда не попадает вообще. Камень — могила мне.

С пятой попытки я поднимаюсь на ноги и медленно иду к стене. Трусь о шершавую поверхность, пытаясь избавиться от повязки, но не выходит, присохшая кровь мешает. Только щеку себе расцарапываю. Отбросив попытки вернуть себе зрение, принимаюсь вслепую исследовать склеп. Двигаюсь постепенно вдоль стены, ожидая опасности в любой момент, приходит она вместе с Пауком.

— Ну что, демон, тебе уже объяснили, зачем ты здесь?

— Я не демон, — упорно повторяю никому не нужное признание. Меня все равно не слышат.

— Все так говорят. Убийца всегда отрицает, что он убийца, насильник — что он насильник, а демон — что он демон. В любом случае мне совершенно безразлично, как ты себя называешь. Все, что тебе нужно — это снять проклятье. Сделаешь — и можешь быть свободна. Согласна?

— Кем бы ты меня не считал, я ничего не могу для тебя сделать. Я просто шла на Запад, когда появился охотник.

— Да, это он мне рассказал. А еще рассказал, что ты сделала с крысами. Как объяснишься?

— Никак. Понятия не имею, что произошло, спотыкалась об их трупы, пока он вел меня. Кромул цветет, может, они его задели.

— Крысы-то? — смеется Паук. — Никогда о таком не слышал. Так что пока я больше верю ему, а не тебе. И если ты хочешь продолжить свой путь на Запад, просто сними проклятье.

— И рада бы, да не умею ничего такого.

Вот, значит, что им надо. Оттого и руки мои только связаны, а не переломаны. И глаза мне не выкололи, а просто закрыли.

— Значит, по-хорошему не будет, — он подводит итог с деланой грустью. — Тогда нам придется пойти длинным путем. Для тебя это будет больно, для меня — неприятно. Я не испытываю удовольствия, мучая женщин, даже если в их телах живут демоны. Скажи, как снять проклятье, и я тебя отпущу невредимой.

Неуместный смешок срывается с моих сухих губ. Потому что такая речь звучит как хорошая шутка в нашем случае.

— Я знаю такого, как ты. Он тоже говорит, что не любит пускать кровь, и прикрывается долгом и высокой моралью. Всегда есть кто-то, кто виноват, заслужил или несет ответственность. Говорит, что делает это для высшего блага, ради тех, кому верен. — И, слегка повернув голову в его сторону, четко договариваю: — Вот только в каждом твоем слове я слышу, как кричали твои жертвы, палач.

Он не сразу находит, что ответить.

— Ну вот, — выдыхает мой будущий убийца. — Мне больше ничего и не надо. Теперь и я поверил.

— Конечно, поверил, — соглашаюсь, не скрывая усмешки. — Ведь вы же и рыщите в поисках тех, кого можно обвинить в своих грехах.

— Ты убийца.

— Мы оба. Но только один из нас в цепях.

Палач, Паук, хаас — можно придумать множество имен для того, кого не видишь, — уходит, оставляя меня одну. Убедившись, что я нахожусь в наглухо отгороженном от внешнего мира месте, осторожно сползаю по гладкой стене и устраиваюсь в уголке. Без воды и еды я продержусь до десятого восхода, и у меня нет пары лет для продумывания побега, как было в прошлый раз. Проклятье мне снять не под силу, но в это они не поверят.

Холодный камень успокаивает ноющую руку, я наслаждаюсь передышкой, не зная, когда начнутся пытки. Он может вернуться уже через минуту, а может прийти завтра. Или вовсе оставить меня связанной и в темноте. Без солнца и звуков природы я потеряю возможность отсчитывать дни, и они сольются в бесконечность. Тоже своего рода пытка.

Не сумев успокоиться, я еще долго жду возвращения Паука, но в какой-то момент все-таки засыпаю от усталости. Просыпаюсь и прислушиваюсь — в моей тюрьме никого нет, за дверью не слышно ни шагов, ни голосов. Я ощупываю руку, она заметно распухла и болит при каждом движении, но кость, вероятно, все же не сломана.

Прижимаюсь губами к холодному сырому камню, языком собираю мелкие как пыль капли. Ничтожно мало, но лучше дерущей горло сухости. И еще, и еще. Так и не уняв жажду, сажусь ровнее и понимаю, что пальцев почти не чувствую от холода, а живот сводит. Чтобы хоть немного согреться, я тру ладонь о ладонь, насколько позволяет травмированное запястье. Хорошо бы прощупать живот, вдруг он болит не от голода, вдруг все же отбила что-то.

Голод — это, в общем-то, хорошо. Плохо, конечно, но хорошо. Это отвлекает.

А боль — это другое. С ней я справляюсь хуже. Пока есть другие чувства, старания Паука напрасны. Пока есть другие чувства, я крепче металла. Пока я помню, ради чего молчу. Хуже будет, когда не останется ничего, кроме боли, а так и случится, и тогда, под пытками, у меня могут вырвать признание. А после уже не найдется бога, способного мне помочь. И девочки останутся одни.

В окружающем пространстве нет звуков, кроме моих. Стук, скрежет, стон, шорох — все это я. Я борюсь с собственным разумом, запрещая ему выдумывать несуществующее. Здесь нет других звуков. Ни тараканов, ни мышей, ни волков. Только шум моих мыслей и тела.

В какой-то момент я начинаю считать в уме и еще раз прохожу границы тюрьмы. Ручки на двери с моей стороны нет, но должно быть смотровое отверстие, потому что я слышу далекий звук падающих капель. Раз-два-три, стена заканчивается, и я упираюсь в угол, четыре-пять-шесть-семь, еще один угол, восемь-девять-десять-одиннадцать. Тяжелые мужские шаги заглушают стук капель.

Ну вот и все.

Глупо отшатываюсь к самой дальней стене — дальше каменной тюрьмы не уйду.

— Не передумала? Дам тебе еще один шанс.

— А твой охотник второй раз не предлагает.

Паук хмыкает и открывает дверь. Я слушаю очень внимательно. С той стороны не замок, а задвижка.

— Надо ему подсказать, что женщины не всегда соглашаются с первого раза. — Он ставит что-то тяжелое на пол, выплескивается вода. Я чувствую легкое, едва уловимое тепло, слышу треск огня. Насколько здесь темно? Он вынужден зажигать лучины, но я не помню такого в его первый приход. Сейчас ночь?

— Давай, демон, соглашайся на мои условия, — примирительно говорит Паук. — Пойдем короткой дорогой.

— То есть ты убьешь меня быстрее? — Я уже не возражаю быть демоном. Он хмыкает, но не отрицает. Такой уверенный в своем превосходстве, в моей беспомощности.

Охотник ведь предупредил тебя, зря ты ему не веришь.

— Вот, что тебе следует уяснить, — вкрадчиво, медленно приближаясь, говорит Паук. — Я либо добьюсь от тебя правды, либо похороню здесь. Выбери, что тебе больше по нраву.

То, что мне предлагают, ведет к одному итогу. Естественно, я выбираю длинный путь, это даст мне больше шансов. Паук верно толкует мое молчание, явно не новичок. Он хватает меня за локоть и дергает на себя, запястье обжигает терпимой болью. От рывка теряю равновесие, но Паук не пытается удержать меня, наоборот, давит вниз так, что я неаккуратно шлепаюсь на коленки. Он прижимает ладонь к моему затылку и медленно заставляет опускаться ниже. Вода касается носа, и я успеваю сделать рванный вдох, прежде чем он начинает топить меня.