Чтение онлайн

Кот ни с того ни с сего вдруг высоко подпрыгнул, круто повернулся в воздухе и мягко шлепнулся передо мной на прямых лапах.

— Цирк, да и только, — тихонько усмехнулась баба Надя. — Ишь, как прыгает. За то и прозвание ему — Козлик…

В свой последний приезд к матери Леонид Петрович вел себя странно: то целыми днями бил дорогую машину на горбатых окрестных проселках, просто так, не помышляя о сборе дефицитных на Украине даров леса, а то, даже в хорошую погоду, сиднем сидел дома, на диване под фотопортретом отца (Петр Иванович скончался за два года до смерти Дмитрия Федоровича — Лешкиного отца). Растрепанный, небритый, сложив руки на свисающем через ремень животе, сидел он и час и другой, чем повергал в тревогу Маргариту Аркадьевну. «Да что вы тут шнырите, маманя?» — плачущим голосом выговаривал он матери, которая вовсе не «шнырила», а время от времени осторожно отодвигала край занавески и выглядывала из кухни — не нужно ли чего сыну.

В таком настроении Леонида Петровича раздражал любой пустяк. Терпел он разве что только Козлика.

Крупный сильный кот был тогда котенком, но уже и в младости подавал большие надежды по части подхалимажа. Стоило Леониду плюхнуться на диван, как, словно из-под земли, появлялся Козлик и, сделав высокую «свечку», начинал представление. Сперва он играл с мячиком, катая его меж босых ступней Леонида Петровича, потом вспрыгивал на оконную портьеру и долго раскачивался на ней, отталкиваясь от косяка задними лапами. Он будто сознательно старался отвлечь Леонида от тяжелых мыслей, призывно мяукал — мол, обрати на меня внимание — и ел его ярко-зелеными крыжовинами по-козьи нахальных глаз. Леонид поднимал голову, одобрительно хмыкал, и это служило Козлику знаком к дальнейшим действиям. Коротко мяукнув, он вспрыгивал хозяину на колени, преданно тыкался усатой мордочкой в потную мясистую ладонь и, перевернувшись вверх розовым брюшком, умильно мурлыкал, прося, чтобы его погладили и пощекотали.

Всего три недели гостил Леонид Петрович в Слободе, а привязался к котенку так, что предпочитал его общество любой другой компании. Однако, точности ради, отметим: Лешка в то лето домой не приезжал, и поэтому остается только гадать, каким образом его присутствие отразилось бы на взаимоотношениях Леонида с Козликом.

Последние перед отъездом слова сына, как рассказывала потом Маргарита Аркадьевна бабе Наде, были тоже о Козлике. Дальний смысл этих слов бросил Риту в пучину смутного страха, в томительное ожидание чего-то крайне нехорошего.

— Пуще ока во лбу берегите котика, маманя, — торжественно и скорбно сказал Леонид на прощание, уже за рулем своей роскошной машины. — Случится что с ним, и мне несдобровать…

А дальше события развивались так. Спустя примерно месяц после отъезда Леонида Козлик пытался задушить цыпленка во дворе вдовой почтальонки Вероники. На встревоженное кудахтанье наседки из дома выскочил Вероникин сынишка Ленчик и бросил в котенка попавшим под руку камнем так метко, что насмерть зашиб цыпленка, а Козлику повредил переднюю лапу. А еще через неделю Вероника вручила Рите письмо, в котором Леонид сообщал, что до города Днепропетровска он добрался благополучно, нашел в полном здравии жену и дочку, но что вскоре по прибытии фортуна повернулась к нему задом и жизнь его решительно пошла под откос. Точнее: он, Леонид, уже не состоит в директорах, а сидит в тюрьме и ждет хотя и праведного, но, увы, строгого суда.

С тем письмом и прибежала Маргарита Аркадьевна к подруге.

— Смертушка за мной гонится, — сказала с порога, хватаясь за сердце.

Баба Надя отпоила Риту водой, отвела домой и уложила в постель. Было это утром. Весь день металась Маргарита Аркадьевна в жестоком жару, плакала басом и сбрасывала на пол подушки. А вечером вдруг успокоилась и приказала сидевшей подле Надежде Егоровне:

— Зови!

— Кого звать? — наклонилась над ней баба Надя.

— Всех, кто поблизости. Последнюю волю сказывать буду.

— Может, фельдшерицу кликнуть?

— Вот неслух! — прикрикнула Рита на подругу. — Ай по-русски не понимаешь?

Баба Надя сбегала в соседние дома, кое-кого прихватила на улице. В итоге собралось десять человек, в том числе один мужчина — оглохший еще в первую мировую на службе в артиллерии Фома Сидорович Головкин (баба Надя дважды повторила эту фамилию, давая понять мне, что у постели умиравшей стояли люди почтенные). Отличавшийся ненасытным любопытством бывший артиллерист приставил к уху ладонь и так низко наклонился к Маргарите Аркадьевне, что заслонил ее собой от всех остальных.

— Да уберите вы его, глухую тетерю! — сказала Рита, и легкая усмешка тронула ее верхнюю губу с черными усиками. Крепкая эта женщина даже перед лицом близкой смерти не теряла присутствия духа, и когда Головкина, взяв за кушак, силой оттащили к печке, заговорила твердым голосом, взглядывая на женщин.

Последняя воля Маргариты Аркадьевны была: дом со всем имуществом она отказывала сыну, а до возвращения его из мест холодных и скорбных смотреть за домом поручает своей ближайшей подруге Надежде Егоровне Шамковой, в девичестве — Костамыгиной. На ее же попечение переходит и кот по имени Козлик.

— Случится что с домом — прощу, — Маргарита Аркадьевна улыбнулась подруге краешком наполненного слезой горячего цыганского глаза. — А вот за Козлика спрошу строго, из могилы подымусь и спрошу…

Под утро она испустила дух. Ее устное завещание было передано председателю поселкового Совета и получило как бы официальное утверждение. Во всяком случае, председатель, дальний родственник Маргариты Аркадьевны, решительно пресекал попытки вселиться в пустующий дом или другим каким-либо образом нарушить волю покойной.

В минувшее холодное лето рыба в Слободе ловилась совсем плохо, грибов почти не было, и, не пробыв там и двух недель, я решил вернуться в город. Накануне предупредил Надежду Егоровну, а рано утром слез с чердака, подхватил на спину свой нетяжелый рюкзак и пошел к автобусной станции.

У дома Маргариты Аркадьевны, в саду на скамейке под яблоневым деревом, кто-то сидел, спиной к улице. Видимо, почувствовав мой взгляд, человек обернулся нездорово-бледным лицом. На коленях у него сидел Козлик, радостно мяукал и встряхивал головой.

Это, конечно, был Леонид. Никогда я его не видел, но узнал сразу, до того картинно описала мне его наружность добрейшая Надежда Егоровна.

Значит, вернулся. Три года из жизни долой, но все же жизнь продолжается… Вспомнились мне слова бабы Нади: «А что?.. Посидит малость и выйдет. Ему не убудет. Он еще свое возьмет, лучше прежнего жить будет». Тут баба Надя поправила узелок платка под подбородком, поджала со значением губы и заключила с ничуть не поколебленной убежденностью: «Бо-о-льшого ума человек!»

Я подумал, что надо бы подойти к Леониду Петровичу, поздравить его с возвращением домой, но до отхода автобуса оставалось совсем мало времени. Я позволил себе всего лишь оглянуться еще раз, повел плечами, поправляя рюкзак, и заспешил к автостанции.

Федькина «слава»

Гуляли втроем: Павел Иванович — городской гость, совхозный шофер Генка — его родной племянник и сам дядя Федя — хозяин хаты. Жена Федькина ушла на вечернюю дойку, детишки бегали (кто их знает, где они бегали), никто не мешал, и потому гуляли вольготно, от души. Допили вторую бутылку. Генка взял ее за горлышко, сощурил круглый галочий глаз и бросил в угол, на кровать. Бутылка упала ловко: рядом с первой, брошенной ранее.