Чтение онлайн

— А ну брысь отсюда, охламоны! — сипло закричал на них Федор, сам сознавая, что крик его зряшный, несерьезный. — Люди деньги плотят за ловлю, а вы рыбу, стервецы, пужаете…

— Так никого ж нету, дядь Федь, — отвечал кто-то из мальчишек. — Мы тут давно купаемся, никого и утром не было.

— Да плюнь ты, Васильевич, на Фомича на этого, — сказал Генка, чутко уловив хмурое Федорово настроение и поняв причину. — Ты что, не знаешь его? Так и ищет, к кому бы прицепиться. Его и в гости никто не приглашает. А придет, обязательно наговорит с три короба гадостей хозяевам. Одним словом, недаром кличка ему — Типун. Типун, мол, тебе на язык за твои вредные речи, безумный старик…

— Ладно, — сказал Федор. — Я ему припомню втунеяда… Сколько там у нас еще осталось?.. Значит, так: эти две бутылки выпиваем на воде. С песнями катаемся на лодке и поднимаем тосты… Идет?

— Ведь ты, Геннадий, директору обещал, — робко напомнил Павел Иванович.

— А ну его в рай. Не поеду в Маркатушино — и баста. Хоть распни! Праздник сегодня ай нет?

— Правильно! — просипел Федор. — Я тебе так скажу, малец: сегодня работать — грех. А если директор спрос учинит, ты на меня ссылайся. Работать ноне запрещаю категорически, а твой прогул на себя беру… Ясно?

Федор вынес из своей егерской сторожки пару весел, и они пошли к лодкам. Вернее, лодка была одна, и такая рухлядь гнилая, что ею попрекали Федора все, кому не лень: дескать, уже десять лет хозяйствуешь на водоеме, а лодки приличной не удосужился сделать. На что Федор отвечал: «А по мне и такая ладно. Заведи хорошие лодки, надо будет сдавать их в прокат рыбакам. Тут-то и придет карасю гибель. Он толст-толст, а не дурак: по камышам на середке озера прячется. Хрен его возьмешь с берега удочкой. А с лодки его только ленивый ловить не будет…»

Сам директор Кузьма Кузьмич не мог тут сбить Федора с твердо занимаемой позиции. Однажды приехал на озеро с женой и дочкой, попросил егеря покатать их в лодке. Федька кое-как приладил сиденья, точнее, положил на борта доски, пригласил женщин в посудину, даже руку подал каждой, помог сесть — все честь по чести. Поехали, значит, и только выгреб Федор на глыбь, доска под женой директора возьми и переломись. Директорша так и плюхнулась задом в лодку, а там полно воды, а на женщине новое дорогое платье… Уж отчитывал, отчитывал на берегу Кузьма Кузьмич Федора! Он слушал не прекословя, но когда семейство, весьма недовольное, направилось к «газику» — домой ехать, — он сказал вслед Кузьме Кузьмичу, вовсе не заботясь, будет услышанным или нет: «А вольно ж тебе было такую тушу откармливать. У нее едина задница три пуда весит: никакая лодка не выдержит».

Это к тому, что неискренен был Федор давеча, когда порицал скотника Фомича за неуважительные о директоре речи. За десять лет егерской службы разбаловался Косенков окончательно, потерял всякий трепет перед начальством и дерзил ему и за спиной, и в глаза прямо.

…Федор сел на носу лодки за капитана, Генка, как самый молодой, был посажен на весла, а Павлу Ивановичу, беспрерывно зевавшему, отчаянно таращившему голубенькие, в бесцветных ресницах глаза, досталось место почетного пассажира — на корме. Поплыли к устью речки, потом к плотине, потом снова к устью. Генка горланил песни, щелкал их как орешки: начинал и тут же бросал, заводил другую. Потому что толком не знал слова ни одной: от «Катюши» к «Лучинушке» перекинулся, от «Лучинушки» к «Фонарикам» переметнулся, от «Фонариков» к наимоднейшей «Стою на полустаночке в цветастом полушалочке» перемахнул…

Федор же хранил молчание, не до песен ему было: как только отвалили они от берега, ключиками, с журчанием стала пробиваться в лодку сквозь худое днище вода. И теперь, сняв пиджак и положив его на колени, он сосредоточенно работал ржавой консервной банкой.

Мальчишки-купальщики не без интереса наблюдали за маневрами егерской лодки.

— Дядь Федь! — крикнул кривоногий карапуз в красных трусиках. — Карась на терку пошел. Мы у кустов видели: как даст-даст хвостом… Ажно кипит все!..

— Давай, малый, вон к тому тычку, — скомандовал Федор Генке. — У меня там морда поставлена, авось попался кто.

Генка подгреб к тычку — неошкуренному сосновому колу, торчавшему высоко над водой. Дядя Федя засучил рукава рубахи и перегнулся через борт.

— Здесь она, красивая… Сейчас я ее, морду эту…

Нагнулся еще ниже, пиджак соскользнул с его колен, окунулся полой в воду.

— Пиджак-то твой пить захотел, — сказал Генка, — карманом воду хлебает.

Федор скомкал пиджак и бросил его Генке. Снова сунул руку в воду, теперь чуть ли не по плечо, с сосредоточенным лицом шарил, искал что-то там, в глубине. Наконец над водой показалось узкое горло сплетенной из ивовых прутьев морды — мережи, затем все ее бочкообразное решетчатое тулово.

— Есть! — завопил Генка, уловив за ивовой решеткой колыхание золотистых карасиных тел, короткие всплески ленивой неуклюжей рыбы.

— Четыре головы, — довольно, сощурился дядя Федя, вываливая в лодку, под ноги, тяжелых рыбин. — Одну тебе, Генка, три Павлу Ивановичу — как гостю…

— А себе?

— Да разве я не пымаю себе, если захочу, — даже обиделся Федор. — Да я этой рыбой всю деревню завалить могу, весь совхоз, коль уж на то пойдет… Я этому Фомичу, хрену старому…

— Ладно, Федор Васильевич, ладно, — осадил его Генка. — Поплывем-ка к берегу, а то лодка твоя захлебывается. Смотри, как караси гуляют-плавают, будто и не словленные вовсе…

Генка ваялся за весла.

— Ты сначала пиджак отдай, — сказал Федор.

Генка бросил пиджак, Федор поймал его на лету, неловко, не вставая с места, надел, одернул полы.

Павел Иванович, оживившийся при виде рыб, теперь проявлял даже некоторую наблюдательность.

— А где же орден? — спросил он, разглядывая грудь егеря. — Если не ошибаюсь, Федор Васильевич, у вас на пиджаке был орден.

Федька скосил глаза вниз и налево и ахнул — ордена не было. Не веря глазам (мало ли что не померещится спьяну), провел по лацкану ладонью — ордена не было. Качнув лодку, вскочил на ноги, торопливо содрал с себя пиджак, поднял над головой, посмотрел на свет — ордена не было. Светились лишь две крошечных дырочки — там, где прошла сквозь ткань булавочная заколка. Федька сел и оглянулся по сторонам в слабой надежде, что орден не утонул, что чудом держит его на поверхности полосатая ленточка, — «Славы» не было. Он уставился в воду, пытаясь разглядеть дно. Куда там! Разве увидишь сквозь мутноватую весеннюю воду? Да и глубоко здесь, у тычка, было, знал Федор, — метра два, не меньше.

— Кто же так цепляет ордена, — укоризненно сказал Генка. — Я еще на берегу заметил: висит он у тебя как-то не так, все набок заваливается.

— Цеплял я его правильно, — сказал Федька, от огорчения трезвея. — Это заколка, чую, сломалась… Его Юрка все таскал, орден этот, вот и повредил, поганец, заколку.

— Прицепил ты его не так, — стоял на своем Генка. — Проколоть лацкан проколол, а изнутри, по всему, не защелкнул.

— Не защелкнул! — передразнил его Федор. — Катись ты, малец, знаешь куда… Я этих орденов дай бог в руках передержал… Это ты виноват: кинул мне пиджак — «Слава» и упала… нет, чтобы передать осторожно.

— А ты не вини, — огрызнулся Генка. — Сам виноват. Ты его еще на середке сымал, пиджак свой. Когда воду вычерпывал. Там, может, она и булькнула.

— Ты что, слышал?

— Что слышал?

— Как она булькнула?

— Кто она?

— Да «Слава» же… Тьфу, бестолочь ты, прости господи!

— Я говорю — может.

— Что может?

— Может, упала, а может, и нет.

— Тогда и голову морочить нечего. На середке орден еще на пиджаке был. Я точно знаю, что он здесь, у тычка, утоп. Здесь и искать надо.