Чтение онлайн

— Здорово, герой.

— Здорово, — ответствовал Юрка. — Очухался трохи? Вот мамка говорит, что когда-нибудь помрешь с перепоя.

— Не твое дело. Зачем пыль гребешь?

— Могилу делаю.

— Это для меня, что ли?

— Не, — заулыбался Юрка. — Ты большой, не поместишься. Я для люгашек: набью люгашек и хоронить буду.

— Где же ты их возьмешь? — заинтересовался Федор и присел перед сыном на корточки.

— Пойду на речку, насбираю. Их там нонче пропасть…

— Для чего ж их хоронить?

— Не понимаешь? Чтобы дождь пошел. Мамка говорит, что весной посевам дождь нужен.

— Ерундовиной занимаешься. Лучше бы буквы подзубрил: осенью в школу, — сказал Федор, вспомнив о своих родительских обязанностях.

— Подзубрю. Тебя тут Генка-шофер искал. А с ним дядька толстый, с кошелкой.

— Что ж в хату не зашли?

— Мамки забоялись.

Федор потрогал потускневшую от времени солдатскую «Славу» (она висела у Юрки на животе) и, поднимаясь, сказал:

— Сымай, сынок. Сегодня — Победа, сегодня она мне самому нужна.

Федька долго не мог справиться с заколкой: не слушались задубелые, дрожавшие с перепоя пальцы. Наконец орден занял положенное ему место — на левом лацкане засаленного Федькиного пиджачка, и ветеран войны Федор Васильевич Косенков, форсисто сбив набок кепку, по-молодому бодро-весело двинулся по деревенской улице к совхозному Дому культуры, где по праздникам всегда собирался народ.

Генка с Павлом Ивановичем были там. Они стояли у фотовитрины — деревянного сооружения в виде космической ракеты. По случаю праздника ракета была выкрашена в ядовито-розовый цвет.

— Здравия желаем, — приветствовал его Генка. Был он свеж, ясноглаз, как будто и не пил вчера вовсе.

— Тут и твоя личность есть, Федор Васильевич. Глянь-ка!..

Под надписью: «Им наша вечная благодарность», — лепилось десятка два фотокарточек. Среди морщинистых, по-стариковски грустноватых лиц своих сверстников — участников войны — нашел Федор и себя. Был он без кепки, гладко выбритый, аккуратно причесанный, сосредоточенный и серьезный, со взглядом, задумчиво обращенным куда-то ввысь.

Федор мучительно морщил лоб, вспоминал, где и когда фотографировался. Вспомнил-таки: года два назад заскочил к нему в избу знакомый фотокорреспондент из районной газеты и щелкнул на память. Дело было в субботу, утром. Федор с Настей собирались в город за покупками, и оба по сему поводу приоделись, прифрантились маленько. К тому же Федор и трезв был, что с ним случалось, говоря без утайки, последнее время крайне редко. Федор подарил корреспонденту пару выловленных накануне здоровенных, пышущих медным жаром карасей, корреспондент пришел в восторженное расположение духа и заявил, что сделает не фотопортрет, а конфетку. Он усадил Федора к окну и минут пятнадцать мучил его, бил под самый дых выкриками: «Выше голову! Глядеть вправо! Больше мысли в глазах!» Вот и сделал «конфетку»: не мужик глядел с фотокарточки, а хлюст приглаженный — плюнуть хотелось…

— Как он сюда попал, ума не приложу, — сконфуженно забормотал Федор. — Никому я этого портрета не давал. Может, у Настьки школьники выпросили?.. Как их там кличут? Следопыты?.. Чтоб их приподняло да шлепнуло, проныр этих…

— А мне нравится, — солидно откашлявшись, сказал Павел Иванович и переложил из руки в руку кошелку, где что-то мелодично забулькало, переливаясь. — Интеллектуальный портрет. Так и надо фотографировать наших замечательных сельских тружеников, ударников полей и ферм…

— Это-то дядя Федя ударник полей и ферм? — захохотал Генка. — Разве я не говорил тебе, что он кантуется в егерях, озеро с карасями сторожит… Лет десять уже… Правда, дядь Федь?

Федор насупился.

— Ладно, не буду, — сказал Генка и подмигнул Павлу Ивановичу. — Как это метко говорят в народе? Соловья баснями не кормят. Так? А следовательно…

Они пошли в молодую рощицу, полого сбегавшую к речке.

— Вот здесь и устроимся, — сказал Генка, постучав сапогом по толстенному липовому пню. — Чем не стол?

Павел Иванович извлек из кошелки бутылку и поставил ее на пень. Генка достал из кармана стакан и смятый брикет плавленного сыра «Дружба». Федька на правах гостя в предвыпивных хлопотах участия не принимал. Он сел прямо на землю и, шаря под собой ладонью, блаженно щурясь, сказал:

— Тепла уже, тепла матушка.

— Тепла-то тепла, — хохотнул Генка, — а копчик живо застудишь…

Генка сел на кепку. Павел Иванович хотел было совсем не садиться, опустился на корточки, но, видимо, у него сразу замлели коленки, он тоже сел, предварительно смяв в комок и сунув под зад старенький плащ болонью.

Генка налил полный стакан и поднес Федору.

— Тебе первому, Федор Васильевич, твой праздник.

Федька выпил. Почти полный стакан выцедил и Павел Иванович. Жуя сыр «Дружбу», притворно посочувствовал Генке:

— Маловато тебе осталось, племянничек.

— Ничего, — сказал Генка. — Мне много нельзя. Я директору обещал поработать после обеда: доски надо привезти из Маркатушина.

Федор, наклонив голову, прислушивался к самому себе, к своему организму. Водка докатилась до желудка, приятно грела нутро, но в голове полного порядка еще не было, еще не вся муть от вчерашнего перепоя из нее вышла.

— Мне опохмелка столько и нужна, — сказал Федька. — Я и без опохмелки могу обойтись. Хрен с ней. Очень просто. Только уж ежели начали… Разве это дело? По одному стаканчику…

— К чему клонишь, ветеран? — прервал его Генка. — Прошу точнее…

— Чего там точнее… — Федор сунул руку в боковой карман, под орден, и вытащил десятку. — Вот! — хлопнул бумажкой по пню.

— Нельзя мне больше, — уныло сказал Генка и положил на пень тройку и рубль. Сдунув с ладони табачные крошки, сыпанул немного мелочи. — Я директору обещал…

— До обеда выветрится, — подбодрил его Федор. — Не трусь.

У Павла Ивановича тоже кое-что сыскалось: вздохнув, он припечатал Федькину красненькую и Генкину тройку и рубль металлическим полтинником.

— Гут, — сказал Федор, почему-то по-немецки. — Зер гут, битте-дритте. Как раз на четыре бутылки. По три шестьдесят две. И на закуску останется — двадцать копеек… А ну, Генк, слетай!

Генка слетал. Выпили снова. Потом повторили.

— «И родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком!» — дико заорал Генка, вспомнив слова популярной песни.