Журнал «День и ночь» 2009 № 5-6
Шрифт:
* * *
4
* * *
5
* * *
Какая во всём ненадёжность! И бренность какая! Рассыпались камни дорог, что носили Тукая. Урал обмелел. И увязла в скоплении ила та лодка, что прежде Тукая по водам носила. С чего ж земной шар, что обязан вкруг Солнца кружиться, под весом Тукая, как будто сухарь, стал крошиться? Ведь в мире подлунном не может быть лёгких поэтов, поскольку поэты — несут на себе тяжесть света. На Волгу родную Тукай попытался вернуться, надеясь, что камни Казани под ним не прогнутся. Там поднял на плечи Вселенную, и — в то же время земля расступилась под ним, не сдержав это бремя… Но, бросить не в силах просторы, что так хороши, осталась летать над землёй его птица души, которая, к счастью, отныне сиротства не знает и, встретив горячее сердце, гнездо в нём свивает. ДиН гостиная
Анатолий Аврутин
* * *
Старик должен жить со старухой (Иначе всем сказкам конец), — Сварливою и тугоухой, Твердящей, что он — не жилец. Старик должен шаркать по скверу, С газетой на лавке сидеть, А если и выпить, то в меру, Чтоб в рюмочке было на треть. Старик должен к первому снегу Взбодриться… Мол, дожил опять. И в женщине видеть коллегу, Анализы с ней обсуждать. И, шаркнув ногой старомодно, Старик должен к ручке припасть, Когда с этой дамой дородной Уже наболтается всласть. Точнее, не к ручке, а к длани… И прежде, чем грузно присесть, Оттенок забытых желаний В глазах благодарных прочесть. * * *
Хватаю газету, листаю программу: Какое-то шоу, потом — мелодрама… А мне бы другое средь хмурого века — Мне что-нибудь вроде «Найти человека»… Чтоб люди рыдали… Чтоб слёзы по лицам… Чтоб мог бы и я, не стыдясь, прослезиться. Да чтоб домочадцы не поняли — плачу Я не потому, что смотрю передачу. Мне просто иначе бы сил не хватило Припомнить, как ты навсегда уходила… * * *
Любимым лгу… Не лгу бумаге, Не смог солгать календарю. И воют в ужасе дворняги, Когда я с Богом говорю. И мчит со скрежетом по венам Ржавеющий гемоглобин. И в озарении мгновенном Я со столетьем не един. Я чаще там, где профиль Анны, Где Блок, стремящийся на фронт, Где мне рукой махнёт жеманно Худой, взъерошенный Бальмонт. Где император в чёрной раме — И свет высокий по плечам… Где от «Стихов Прекрасной Даме» Курсистки плачут по ночам. В кабак зайти… Вдвоём не спеть ли С цыганкой? И наверняка Спасти Есенина от петли И Гумилёва — от ЧК. А там — Бог весть…И мне не внове Стоять у бездны роковой, Пока потоком чёрной крови Не хлынет ужас мировой. * * *
Да, мы такие… Нечего пенять. Уходят божества, минуют сроки. Но вновь: «Умом Россию не понять…», Но вновь: «Белеет парус одинокий…» С какой бы скорбной думой на челе Мы ни брели сквозь ужас и забвенье, Опять: «Свеча горела на столе…», Опять: «Я помню чудное мгновенье…» И сам, итожа в свой последний час Короткий путь служения земного, Прошепчешь, чуть дыша: «Я встретил Вас…», «Я встретил Вас…» И больше — ни полслова. * * *
Расхристан вечер… Сумрак виноват, Что мысленно всё прожито стократ, И на закат так быстро повернуло. А месяц что? Двенадцатая часть… Хотя бы не споткнуться, не упасть — Пусть не с высот, с расшатанного стула. Ещё когда бы чеховских мужчин, Их душами пленясь не без причин, Тургеневские женщины любили, То был бы смысл иной у бытия, Был светел духом, может быть, и я… А так… И дух, и трепет позабыли. А чёрен день ещё и потому, Что сколько ни пытаюсь, не пойму — За что тебе любовь и безголосье? Ведь это же так просто! — рюмку хрясь! Вторую, третью… И душою в грязь, Туда ж — портки, обувку и волосья. А так душа — один сплошной озноб… Пытаюсь петь, как в юности, взахлёб, Когда шептали мы: «Любовь до гроба…» Не ведали, заложники судьбы, — Уйдёт любовь, останутся гробы… Любовь уж больно нервная особа. И всё… Не знаешь, нечёт или чёт… И что-то, жизнью названо, течёт… Цена? Давно забытая полушка. И снова беспросветны вечера, И снова щеки мокрые с утра, Как будто ночью плакала подушка… * * *
…И без того последняя черта Отведена за новые пределы, Где боль — не та, где бренность — суета, Где Божий свет — подлесок поределый. И можно не смотреть, а созерцать, Как снова рок становится судьбиной, Как Авель носит Каина печать, Соединён с ним связью пуповинной. Поленьев нет, но теплится очаг, И ты, летучей бренностью подхвачен, Прозрачность видишь в небе и в речах. И сам летишь… И сам полупрозрачен… ДиН гостиная
Танакоз Ильясова (перевёл с казахского Николай Переяслов)
Поделиться с друзьями: