Чтение онлайн

В ближнем к церкви дворе замычала корова, напомнила, что пора доить. Дворов через пять дальше хлопнули ворота, и топот копыт прокатился по улице к окраине посада, сопровождаемый собачьим лаем. Взбрехнула собака и в ближнем дворе, но без особой злости. Лаяла она на нищего — слепого старика в лохмотьях, простоволосого, с соломинками в седых кудрях и бороде, босоногого. Он остановился у паперти и произнес, не поворачивая головы к ярыге:

— Хлеб да соль.

Ярыга какое-то время жевал молча, думая о чем-то, затем подвинулся немного и ответил:

— Ем, да свой. Садись и ты поешь.

Он взял слепого за руку, помог сесть рядом с собой, отдал ему остатки пирога и большую часть мяса. Нищий жевал еще быстрее, и получилось так, что закончили трапезу одновременно. Ярыга громко отрыгнул, поковырялся ногтем в зубах.

— Хорошо, да мало, — сказал он хриплым, пропитым голосом.

— Птичка по зернышку клюет… — нищий не закончил, потому что обнаружил у себя на коленях несколько крошек и бросил их в рот.

— Много в городе колдунов?

— В городе ни одного не осталось, позапрошлым летом всех вывели, когда мор был, а на посаде парочка имеется.

— Кто?

— На безбородого скорняка люди указывают и на вдову хамовника, горбунью. Может, и наговаривают, но давненько обоих в церкви не видали.

— Где они живут?

— Скорняк налево по улице, на той же стороне, что и церковь, почти у окраины. Сразу найдешь: тихо у него в доме и шкурами гнилыми воняет.

— А горбунья?

— Эта на противоположной окраине. На деревьях у нее во дворе воронья сидит — туча несметная. Всех прохожих обкар-кивают, заместо собак у нее. И гарью воняет: палили ее в начале лета за то, что засуху наслала. Подперли дверь колом и пустили на крышу красного петуха. Солома только занялась, как вдруг среди ясного неба загромыхало и полило, вмиг всех до нитки вымочило и огонь потушило. Больше не жгли, до следующей засухи берегут.

— Схожу проведаю — сказал ярыга, вставая.

— Не ходил бы, — посоветовал слепой.

— Дело у меня к ним есть.

— Да хранит тебя господь, добрый человек! — пожелал нищий.

— На бога надейся да сам не плошай! — Ярыга снял с головы шапку, сунул ее слепому. — Будет во что милостыню собирать.

— Не след тебе простоволоситься!

— Не впервой! Зато ломать ее ни перед кем не надо! — произнес ярыга и пошел налево по улице бодрым, боевитым шагом. Полы ферязи разлетались в стороны и опадали в грязь, напоминая крылья красного петуха.

В доме скорняка, действительно, было необычно тихо, а во дворе так сильно воняло гнилью и падалью, что создавалось впечатление, будто в доме и хлеву передохло все живое и теперь разлагается незахороненное. Ярыга прошел по двору, заглянул в приоткрытую дверь сарая, полюбовался пустыми чанами для золки шкур — прямоугольными ящиками в три венца колотых плах, вставленных в пазы вертикально врытых столбов. Не найдя ни единой живой души — ни собаки, ни кошки, ни даже воробья, — он подошел к кривому крыльцу, сколоченному из подгнивших досок — того и гляди развалится. Ярыга перекрестился и, наклонив голову, точно нырял в омут, взбежал по ступенькам. В сенях, пустых и темных, вонища была послабее, а в горнице, в которую падал мутный свет через бычий пузырь окна, узкого и кособокого, и вовсе не чувствовалось ее. Горница была чиста, будто только что несколько женщин наводили здесь порядок. Везде висели связки шкур: волчьих, лисьих, медвежьих, беличьих, куньих, бобровых, соболиных — все, на первый взгляд, самые лучшие, без изъяна и хорошо выделанные — огромное богатство, наверное, заказчики нанесли или без нечистой силы не обошлось. Словно в подтверждение последней догадки ярыги, на длинном столе, приставленным торцом к стене под окном, лежали не-дошитые шубы, лисья и соболья, и несколько беличьих шапок, в которых торчали иголки с нитками, как бы только что оставленные человеческими руками, несколькими парами. А рук-то как раз и не хватало, даже одной-единственной пары — хозяйской. Ярыга оглядел горницу, не нашел в красном углу иконы (может, и была там, но угол был завешан связкой странных шкур, то ли кошачьих, то ли еще черт знает каких!), но на всякий случай перекрестился в ту сторону.

С печи прозвучал стон, протяжный и болезненный, кто-то задергался там, точно выпутывался из сети. Видимо, сеть была накинута удачно, потому что возня не прекращалась.

— Хозяин, слазь давай, а то еще раз перекрещусь!

На печи застонали потише, на пол поползло одеяло из волчьих шкур и такое длинное, что казалось бесконечным, нагромоздилось высокой кучей. С печи свесились две ноги с тонкими кривыми пальцами, ногти на которых по форме, цвету и размеру напоминали медвежьи. Скорняк пошевелил ими, проверяя, достают ли до одеяла, упавшего на пол. Ногти больших пальцев доставали, со скрипом скребли мех. Скорняк потянулся, зевнул протяжно, словно сытый медведь рыкнул, и свалился с печи на одеяло.

Пока он там барахтался, ярыга перевел взгляд на стол и — то ли ему почудилось, то ли было в самом деле, — увидел, как замерли двигавшиеся только что иголки с нитками, которые шили шубы и шапки. Нет, не почудилось, потому что одна иголка поднялась над беличьей шапкой, протягивая нитку, и так и замерла под человеческим взглядом, а потом поняла, что не должна висеть в воздухе, не бывает так у простых смертных, и плавно, стараясь, чтобы не заметили, опустилась на рыжий мех, а лежавший рядом короткий нож с белой костяной рукояткой посунулся по столу и перерезал нитку, завязавшуюся узлом. Ярыга зажмурился и перекрестился.

Из одеяла послышался стон, будто скорняка кольнули раскаленной иглой. Хозяин вскочил и широко раскинул руки, будто хотел навалиться на гостя и задавить его в объятиях. Был он невысок, кряжист, в глубокую прорезь рубахи проглядывала седовато-рыжая шерсть, длинная, густая и вся в колтунах, зато голова и лицо были безволосыми, со лба свисали складки, закрывающие глаза, не рассмотришь, какого они цвета и есть ли вообще, хотя чувствовалось, что они буравят ярыгу, с особым вниманием — кожу на руках, точно прикидывают, сгодятся ли на голенища или хотя бы на рукавицы. Недовольный рык, видимо, обозначал, что кожа у гостя — ни к черту, незачем о нее руки марать. Скорняк поскреб грудь в прорези рубахи — от него сильно пахло кислятиной, как от старого козла, — запустил лапы дальше и почесал спину, а может, и крестец и обе лопатки заодно. Когда он высунул руки из-под рубахи, оказалось, что они лишь самую малость не достают до пола, а ногти почти такие же, как на ногах, только сильнее сточены и потому более острые.

— Чего надо? — рыкнул скорняк, садясь за стол. Лавка протяжно скрипнула под ним и сильно прогнулась. — Заказы не принимаю, завален работой, продохнуть некогда, — добавил он и смачно зевнул, показав длинные клыки, расположенные вкривь и вкось.

— С моим заказом быстро управишься, — сказал ярыга и тоже сел за стол напротив хозяина и поближе к той шапке, над которой видел висящую иголку. — Слыхал, наверное, что княжич заболел?

— А мне какое дело?

— Как это какое?! Молодой, здоровый парень — и при смерти лежит! Тут без порчи не обошлось. Не твоя ли работа?

Скорняк презрительно фыркнул.

— Если и не твоя, то знаешь, чья.

— И знал бы, все равно не сказал! — скорняк повернул голову к печи и блаженно улыбнулся, вспомнив, наверное, как хорошо спалось.

— Повисишь на дыбе, погреешь пятки на раскаленных углях — сразу заговоришь! — пригрозил ярыга.

— Может, и скажу, — скривив в презрительной улыбке губы, молвил скорняк, — а может, княжич умрет до того, как меня в оборот возьмут. Тебя за это по головке не погладят — правильно я рассуждаю?

— Не погладят, — согласился ярыга и положил руки на стол, рядом с ножом. — Значит, не хочешь подсказать, кто порчу наслал?

— Сказал же, не знаю и знать не хочу! Иди в другом месте спрашивай.

— Пойду — что ж мне остается?! Только и тебя без присмотра не оставлю: вдруг твоих рук дело?! — Ярыга взял нож и всадил его снизу в крышку стола, перекрестив трижды.

Хозяин, собиравшийся потянуться и зевнуть, дернулся и застыл, выпрямившись, будто нож всадили ему в зад и проткнули до темечка; рот так и остался распахнутым, показывающим кривые клыки; а руки опали на стол, ладонями кверху, словно тянулись за милостыней.