Чтение онлайн

— Сиди и вспоминай, кто порчу наслал и как от нее быстрее избавить, а я к другим колдунам наведуюсь по твоему совету, попытаю, не они ли воду мутят, — насмешливо сказал ярыга и добавил, будто отвечая на безмолвный вопрос: — Может, и скоро вернусь, а может, помереть успеешь до того, как я вражину найду. Меня за это и по головке погладят, и наградят щедро!

Сбросив на пол недошитые шубы и шапки, ярыга завесил окно связкой волчьих шкур, чтобы с улицы никто не увидел скорняка и не пришел на помощь и, выйдя из избы, запер ее на большой ржавый замок, обнаруженный в сенях на полу, а ключ сунул в карман ферязи.

Во дворе вдовы хамовника росли три тополя, толстостволых и раскидистых, с которых уже облетела листва и вместо нее на ветках сидело видимо-невидимо воронья. Птицы устроились и на соломенной крыше, один скат которой недавно был крыт поновой. Они негромко перекаркивались, изредка то одна, то другая взлетали, делали несколько кругов, разминая крылья, и опять садились, но на дерево, если поднимались с крыши, и наоборот или роняли бело-зелено-черные комки помета, испятнав им все вокруг дома. Увидев приближающегося к воротам человека, вороны раскричались так, что подняли бы и мертвого.

Ярыга махнул рукой в сторону тополей, словно отбивался от птичьего гомона, и торопливо юркнул под навес крыльца. Громко постучав в дверь и не дождавшись приглашения, шибанул ее ногой. Дверь, казавшаяся тяжелой и прочной, стукнувшись о стену, выпустила из щелей облако светло-коричневой пыли и сильно перекосилась. Ярыга вошел в сени и толкнул ее пяткой, закрывая за собой.

— Кого там нелегкая несет? — послышался из избы недовольный голос, слишком твердый для женского и слишком высокий для мужского.

— Судьбу узнать хочу, — ответил ярыга, не уточняя, чью именно.

Первое, что он увидел в избе, — были зеленые, сверкающие глаза, которые уставились на него из красного угла: там на полочке, где истинные христиане ставят иконы, сидела черная кошка. Она издала звук, больше похожий не на мяуканье, а на карканье, и закрыла глаза.

У печи, вытирая красные, будто с мороза, руки о повязанный поверх поневы грязный передник, стояла маленькая горбатая женщина с опухшим, сырым лицом, будто водой опилась, длинным крючковатым носом и птичьей грудью. Голова была склонена к правому плечу, но она глаза, черные, с красными, припухшими веками, находились на одной высоте от пола. Они пробежали по гостю снизу вверх, задержавшись на зашитой прорехе. Горбунья сунула руки под передник, сложила их на животе.

— Принес бы черного петуха, поведала бы тебе все, а по бобам могу только проверить, будет ли удача в деле, — молвила она через силу, точно намеревалась сказать что-то другое, но никак не осмеливалась.

— Мне больше и не надо. — Он оглядел избу, выискивая, на что бы сесть, ничего не обнаружил, даже лавки не было, а если убрать стол — и вообще пусто будет. — Сесть бы. Говорят, в ногах правды нет. Или без нее обойдемся?

— Зачем пожаловал? — грубым, мужским голосом спросила женщина.

— Сама же сказала: узнать, будет ли удача в деле. Оно у меня вот какое: княжича от порчи избавить. Бобы кинешь или так сообщишь?

Горбунья молчала, смотрела в красный угол, во вновь загоревшиеся, зеленые глаза, точно спрашивала у кошки, как поступить с непрошенным гостем.

— А лучше ответь, кто на него эту пакость наслал, — продолжал ярыга.

— Не знаю. Я ворожу, а не колдую.

— Разве это ни один черт?!

— Кому — один, кому — нет.

— Ладно, некогда мне тут с тобой тары-бары разводить. Кто порчу наслал?

— Не знаю, — повторила ворожея, продолжая глядеть в кошачьи глаза.

Ярыга подошел к ней, схватил за грудки и, оторвав от пола, придавил спиной к печи. Горбунья двумя руками вцепилась в ворот своей рубахи, перетянувший шею, задергала ногами, захлопала тонкими губами, над которыми торчали несколько длинных черных волосин.

— Скажешь?

— Не зна-а… — прохрипела она.

Ярыга оторвал ее от печи и швырнул на пол.

— Неохота руки о тебя марать, ведьма горбатая. Будешь сидеть дома, пока не вспомнишь или пока я виновника не найду.

Он взял стоявшую у печи кочергу, пошел к двери. Ворожея, лежавшая смирно, сразу вскочила на четвереньки и поползла за непрошенным гостем, пытаясь вырвать у него кочергу. Ярыга ногой отбил ее руку, а потом ударил носком ей в висок, отбросив к печи. Переступив через порог, он поставил кочергу так, чтобы перегораживала наискось дверной проем, загнутым железным концом вверх. Горбунья задергалась, зашевелила губами, намереваясь что-то сказать, но вдруг замерла в неудобной позе, с вывернутой назад рукой, глаза ее налились краснотой, набрякли, став похожими на переспелые вишни.

— Лежи и вспоминай! Если одумаешься, дай знать — ворон за мной пришли!

Выйдя на крыльцо, ярыга с удивлением посмотрел на тополя, голые и как бы другие. Куда подевались птицы — непонятно было, ни одной не видать в округе. Ярыга высморкался, вытер пальцы о полу ферязи и пошел в детинец, на княжеский двор.

Утро выдалось морозным. Желтовато-зеленая трава, покрытая седым инеем, хрустела под ногами. Ярыга, спустившись с сенника, расположенного в чердаке конюшни, двумя руками с растопыренными пальцами, как гребенками, вычесывал былинки из волос и бороды и смотрел по сторонам с таким видом, будто не мог понять, проспал ли он целые сутки или самую малость и идет все еще вчерашнее утро. Он подошел к поилке — деревянному корыту, выдолбленному в длинном толстом дереве, — которая лежала у колодезного сруба. Верхние кромки корыта были погрызаны лошадиными зубами, а земля вокруг изрыта копытами и покрыта черными лепешками раздавленных конских «яблок». Ярыга склонился к воде, посмотрел на свое отображение на серо-коричневой воде, в которой как бы полоскались комковатые облака, похожие на старые простыни. Поверху плавало несколько льдинок, тонких и прозрачных. Ярыга развел их руками, а заодно как бы и облака, зябко поежился. Зачерпнув полные пригоршни, плеснул себе в лицо раз, другой, тихо поскуливая и отфыркиваясь. Вытирался рукавом ферязи. Лицу как бы передалось красной краски из материи, оно порозовело и посвежело.

Из поварни вышли стрельцы, те самые, светло-русый и темно-русый. Похожими жестами они вытерли губы и повели плечами, приноравливаясь к холоду после тепла избы… Следом за ними вышла девка, дородная и румянощекая, с блудливой улыбкой на полных губах. Стрельцы расступились, пропуская, и вдвоем шлепнули ее по ягодицам. Ляск был такой, будто огрели двумя оглоблями кобылу по крупу. Девка взвизгнула и, хихикая, побежала через двор в мыльню, а стрельцы громко заржали, приглаживая одинаковыми жестами усы. Заметив ярыгу, приосанились, напустили на лица строгость и придвинулись плечом к плечу, точно готовились биться стенка на стенку.

— Воевода тебя ищет, — сказал светло-русый.

— Срочно, — добавил темно-русый.

Они придвинулись к ярыге, точно собирались, если не пойдет по-хорошему, оттеснить его к воеводиному терему. Ярыга, с тоской глянув на дверь поварни, сглотнул слюну, развернулся и пошел к красному крыльцу княжичевого терема, на котором как раз появился рыжебородый воевода, хмурью и грозный, даже рыжая борода топорщилась воинственно.

Воевода спустился с крыльца, стал посреди желтоватозеленого островка травы, посеребренного инеем. Широко расставленные, кривые ноги его, казалось, примерзли к траве — не стронешь. Левая рука, веснушчатая и со вздувшимися венами, мяла рукоять сабли, точно хотела затолкать ее в ножны вслед за клинком. Когда ярыга с понурой головой остановился в двух шагах от него, воевода еще сильнее нахмурил брови и произнес не то, чтобы обвиняя, но и не без укора: