Чтение онлайн

Последствия были, но как бы и не было, руководительница прописала меня в отчете, а председатель местного „Спутника“, дама сколь суровая, столь и ехидная, вы что, говорит, нагородили, милочка, что за скандал в благородном семействе, пьянка, разболтанность, подрыв авторитета... — нет, не могу поверить. Да как же так, этот нахал... да кто угодно подтвердит... Нет-нет, увольте, не верю... Да как же, именно так, причем многие возмутительные факты опущены... Говорите что угодно, но я категорически отказываюсь верить, чтобы в вашей, вы слышите меня, именно в вашей группе произошло ЧП. Но коль уж настаиваете, придется поверить, придется сделать вывод об уровне вашего руководства... Вы на что же рассчитываете, вам это с рук сойдет, вы там напортачили, а мне отчет портите, нет уж, милая, не выйдет. Мы вас послали, мы вам доверили, а вы эко вон, с больной головы на здоровую, да что же это за факт — пьянствовал — а вы где были, в номере, в магазине, в отрыве от коллектива, или здесь же, за мир, за дружбу... ну, и так далее. Нет-нет, как хотите, а вопрос по товарищу снимайте, никто не давал нам права из-за одной паршивой овцы, из-за единичного случая портить отчетность, чернить сибирскую молодежь... Отчет в Москву идет, думаете, нас поймут?.. Не знаю, не знаю... Есть институт, есть космомольская организация, товарища рекомендовали, там и разбирайтесь, на местном уровне, туда и пишите, пускай-ка ему там вдуют по пятое число, принципиальную оценку дадут, а отчет, уж будьте добры, без сучка, без задоринки...

Дела идут, контора пишет, кассирша деньги выдает, оп-ля, как с гуся вода, в новом уже костюмчике, прикинут, как фраер, со стаканом бормотухи нашенского розлива докладываю по друзьям в стиле кантри, сижу я в баре как-то раз, когда от шефа идет приказ... А они, понимаешь, на женщину руку подняли, пришлось отвязаться, покидать ребят, ну, сам знаешь, полиция-милиция, все такое, в посольстве замяли, а она, значит, ах да ох, ты мой спаситель, ты мой Айвенго, туда-сюда, у меня английский, у нее немецкий, я не врубаюсь, нихт ферштейн, потом ниче, потом добазарились, без перевода, хе-хе...

А в комитете комсомола принципиальный такой мальчик сидел, гладенький, чистенький, из спецшколы с уклоном, где тоже комсомолил, надо бы, говорит, разобраться с сигналом, а пошел ты, говорю в ответ, тля, со своими разборками. Очень я его недолюбливал, не зря недолюбливал, не подкачало классовое чутье, на валютных операциях погорел мальчик, сейчас на свободе, наверное, как пить дать кооператив организовал и возглавил, он такой. И тогда возглавлял, замсекретаря был, мужики про него прямо говорили — стукач — чуть не в лицо говорили, а тому хоть бы хны, галстучек поправлял, карандашиком бойко постукивал.

Стукач сгинул, а обе дамочки напротив, каждая в своем околотке, продвинулись, одна в столице туризмом руководит, другая районную возглавляет организацию, где имею я честь пребывать, потому что с уставом ознакомлен, согласен и обязуюсь выполнять.

В том же семьдесят пятом мы выпустились, я на радио приткнулся, Закадычный сразу в начальники, сразу же в Англию стал оформляться или во Францию, или сначала туда, потом туда — не впротык. Закадычный в панике, контора что-то имеет, но что? а ясно что — вот оно икнулось когда — ах, осел!

Года за два до этого зарезали двух наших студентов, молоденьких с исторического факультета ребят. Подробности забылись, то ли в общагу они шли, то ли из общаги, то ли с именин, то ли просто в подпитии, километра три между новым корпусом (куда возили нас в зэковской машине), где общага, и остановкой на улице Большевистская, параллельной Оби, через поселок, через железку, через лесок, там их и ждали, драка, разборка, поселковые еще пуще пьяные, на девочек права предъявляли, ребята на дыбки из-за девочек, пырнули и того и другого, один сразу умер, другой через два-три дня в больнице.

В институте по этому поводу плач, вой, бунт, брожение, все такое. И — собрание — стихийное, митинг, у каждого ком в горле, каждого вдруг озарило, как же так, как мы живем, как скоты мы живем, а товарищи наши гибнут в мирное время от рук бандитов, убийц, как же так. Народу в аудиторию на втором этаже набилось пропасть, какие там занятия, девушки плачут, слез не стесняются, ребята кулаком воздух рубят, выражений тоже не стесняются. Комсомольские лидеры пытаются взять в свои руки, тот же будущий валютчик с блокнотиком, не берется в руки. Кто-то требует тишины, долго, сурово ждет тишины, а когда поверили, будто и впрямь нужна тишина, когда поверили наконец и утихли, пшик прозвучал вместо слова, все та же жвачка... Взорвались тогда окончательно, проораться невозможно, даже когда ректор явился, товарищ Щуклецов, и партком и профком — невозможно. Требовали одного, требовали — потребовать! Что, кто, чего — неважно, забылось, но накал громадный, ректор говорит тихим голосом, как опытный, снова клюнули было, вслушались — та же каша — вой, ор, истерика, письмо Брежневу, министру, в ЦК, в Политбюро, в обком, громить обком, голодовку, траур, протест, воззвание к студентам страны, мира!..

А что удивительного, молодые совсем ребята, были и нет, жалко ведь. Один еще жив был, когда митинговали, все рвались кровь сдавать. Кровь и я предлагал, про кровь мне понятно, а кипеть не кипел, постоял в уголке, поплакал за компанию, душно там, народу битком, дышать уже нечем, на волю выбрался, в коридор, как-то много мне там театра увиделось, да и в себе вдруг жуткое ощутил омертвение, какую-то и самого себя напугавшую скуку, зудящую коросту равнодушия вокруг все той же болячки необоримого детского страха — нет ребят — чего глотки-то драть. Выбрался вон, покурил за спинами, покурил и послушал.

Все то же, все то же, не разбери-поймешь, столько во всех вранья накопилось, столько гадости, мусора, глупости — прорвало будущих педагогов. Во мне ж поменьше, наверное, скопилось, ленив был копить, потом уж полезло, а тогда жиденько все во мне было, щелкал науки играючи, порхаючи, не уча, не вникая, не в пример многим, да большинству — долбили, долдонили, таскали по перышку в свое гнездышко, словно б всовывая себя в правильные те науки, которые все вдруг стали сейчас неправильны, и всегда неправильны были, и внутреннее чувство любого человека даже помимо сознания чует, провидит эту неправильность, копя догадку, как желчь, идти поперек не смея, потому что внутреннее чувство внутри находится, а мир весь — снаружи.

Но смерть, как от века оно ведется, и обнажила именно то сухое голое чувство, которое в каждом есть, в каждом, вроде залога, оно-то и бушевало в аудитории номер двадцать четыре на втором этаже типового кирпичного здания по улице Советской осенью семьдесят третьего года, когда я выбрался за спины тех, кто головы не терял, не буянил, однако любопытствовал чуть ли не сладострастно, упиваясь чужой разнузданностью, своей лояльностью. От греха подальше, думали тихо мы, говоря вслух озабоченно, уф, нечем дышать, яблоку негде упасть, из пустого в порожнее, так говорили друг другу, усердствуя в диалектичности.

Потом и Закадычный выбрался, глаза красные, мои просохли, натуральная, говорит, говорильня, как в бане, слышал, чего плетут, потолкались еще за спинами, то одобряя, то осуждая, вытягиваясь на цыпочках, втискиваясь в щелку меж сомкнутых плеч, перекидываясь парой разумных слов, мол, без толку все, одна говорильня.

Потом я ушел, тихо-тихо, боком-боком, все быстрей и быстрей, по пустынным, высосанным митингом коридорам, почти бегом, все от того же греха подальше, кровь мою не берут, а душу я не отдам, самому пригодится, жить-то вон еще долго как.

В институт пришел снова, когда все уже кончилось, пришел на похороны, как честный, но перепутал день похорон, удачно так перепутал, прогулял, никто не удивился, всегда посещал с пятого на десятое, столько вокруг всякого булькало, какая к черту учеба, да и глаза мозолить, лучше эту пыточную стороной обходить — прогулял одним словом. Опять же на карандаш не возьмут — блокнотик валютчика перед взором маячил — зачем же добровольно башку совать, такие причины.

А похороны прошли скоренько, милиции море было, машины с мигалками, у института автобусы пустые, с маршрутов сняли, это у нас умеют, панихида в спортзале, гроб, венки, плач, речи, почетный караул, оркестр, вы жертвою пали, слезы, слезы, девушки в черном, вынесли, пешком пойдем, пошли пешком, через весь город, по Красному проспекту, поломав движение, гроб посменно несли, Закадычный портретик нес, Спринтер, Историк, Жизнелюб, все там были, лозунг нейтрального содержания, вечная память павшим от рук бандитов-убийц, лозунг согласовали, на втором этаже, в столовой, поминки накрыли, непонятно, кто на поминках-то был, родственники, начальство, преподаватели, а из студентов-то кто, самые активные, самые сильно переживающие, самые нахальные, очень интересно мне было.