Чтение онлайн

— Значит, они работают хуже?

— Нет, и этого нельзя сказать.

Я попробовал его расспросить о его политических взглядах. Прошлым летом он утверждал, что Советское правительство не продержится больше двух-трех месяцев. Он заранее радовался его падению. За это время его симпатии к правительству не увеличились, но он боялся войны и еще больше ее ужасных последствий. Меня поразила его странная гордость тем, что русская республика приближается к своим прежним границам.

— Раньше никто не думал, что Красная армия может что-либо сделать, — сказал он, — конечно, нечего ожидать от этого правительства, но оно смотрит за порядком, при таких условиях можно работать и постепенно налаживать дело.

Было смешно наблюдать, что он одновременно ругал революцию и осведомлялся боязливо о том, прошла ли опасность и не могут ли возникнуть опять новые беспорядки.

Так как я знал, что в провинции происходили ужасные бесчинства, то я спросил его, как в их районе проявлял себя красный террор, который последовал за покушением на жизнь Ленина. Он стал смеяться: «Мы отделались очень легко. Произошло только следующее: у богатой купеческой вдовы был большой дом, полный всякого рода вещами, прекрасными ножами, вилками, одним словом, дом — полная чаша. У нее было, например, двадцать два самовара разной величины, это был типичный купеческий дом. У нее было столько скатертей, что она не могла бы их употребить все, проживи она хоть до ста лет. Однажды, в начале прошлого лета, к ней пришли и сказали, что ее дом нужен и что она должна выехать. Два дня она бегала повсюду в надежде изменить решение. Но когда она убедилась, что ничего добиться не может, то сложила все, что у нее было: самовары, ножи, вилки, сервизы, белье, пальто (у нее было больше дюжины шуб) и т. п. на чердак, заперла, запечатала и просила председателя Совета прийти и наложить свою печать. Все происходило так мирно, что председатель поставил у дверей часового, чтобы не сорвали печать. Скоро появились сведения о красном терроре в Петрограде и Москве. Совет устроил заседание и решил действовать. Но так как отношения между всеми нами были слишком хороши, то они не решались причинить кому-нибудь настоящее зло. Тут вдруг вспомнили о чердаке бедной Марии Николаевны. Сорвали печати и вытащили оттуда кухонную посуду, ножи, вилки, тарелки, мебель, двадцать два самовара, шубы, погрузили все это на телеги, повезли в Совет и там объявили все вещи национальной собственностью. Неделю или две позже праздновали свадьбу дочери одного из членов Совета, и неизвестно как, но на столе очутились ножи и вилки, а самоваров оказалось столько, что можно было угостить чаем сто человек».

После моей вчерашней беседы с капиталистом, жертвой революции, я рад, что могу сегодня, наоборот, сообщить о беседе, которая произошла у меня с одним из главных теоретиков революции. Владелец кожевенного завода был поучительным примером того, какое действие производит революция на отдельного человека. Теоретик революции был неспособен принять в соображение ни свои личные интересы, ни интересы других лиц, он рассматривал все через призму гигантского коллективного процесса, в котором переживания отдельной личности имеют не больше значения, чем переживания муравья в муравейнике. Бывший член экономической миссии в Берлине, яростный противник Брестского мира, редактор «Правды», автор многих книг по экономической политике и революции, неутомимый теоретик нашел меня пьющим чай в зале отеля «Метрополь». Я только что купил номер газеты, в которой была воспроизведена карта всего света, где большинство европейских государств было окрашено в красный или розовый цвет в зависимости от того, восторжествовала ли там революция или только ожидалось ее наступление. Я показал эту карту Бухарину и сказал ему: «Что же вы теперь удивляетесь, если за границей о вас говорят, как о новых империалистах?»

Бухарин взял карту и начал ее рассматривать.

— Идиотство, совершенное идиотство! — сказал он. — Впрочем, — добавил он, — я думаю, что мы вступили в период революции, которая может продолжаться лет пятьсот, до тех пор, пока революция не восторжествует во всей Европе и вообще в мире.

У меня в резерве была теория, которую я обыкновенно рассказывал всякого рода революционерам и почти всегда с интересными результатами. Я сообщил ее Бухарину.

— Вы всегда говорите, — сказал я, — что в Англии будет такая же революция. Но вы никогда не принимали в соображение, что Англия по существу представляет из себя фабрику, а не хлебный амбар, так что при революции мы немедленно были бы отрезаны от всякого подвоза продовольствия. По вашей же теории английский капитал соединился бы с американским, и через шесть недель нам нечего было бы есть. Англия не Россия, которая может прокормиться, передвигаясь с места на место. Шесть недель революции в Англии, и у нас были бы голод и реакция одновременно. Я даже того мнения, что революция в Англии может скорее повредить России, чем принести ей пользу.

Бухарин засмеялся:

— Вы старый контрреволюционер. Это все было бы, верно, но вы должны быть более дальновидным. В одном вы правы. Если революция распространится в Европе, то Америка прекратит всякий подвоз продовольствия. Но к тому времени мы получим хлеб из Сибири.

— Но неужели бедная Сибирская железная дорога сможет снабжать хлебом Россию, Германию и Англию?

— Когда дело дойдет до этого, тогда уже не будет Пишона и его друзей. Нам придется кормить и Францию. Вы не должны еще забыть, что в Венгрии и Румынии много хлеба. Как только гражданская война в Европе прекратится, Европа сама себя прокормит. С помощью немецких и английских инженеров мы скоро превратим Россию в настоящую житницу, которая будет в состоянии прокормить все рабочие республики Европы. Но и тогда мы будем стоять у начала нашей задачи. В тот момент, когда вспыхнет революция в Англии, все английские колонии присоединятся к Америке, тогда наступит черед Америки. И, наконец, настанет момент, когда все мы должны будем соединиться, чтобы разрушить последний оплот капитализма в какой-нибудь буржуазной республике Южной Африки.

— Я хорошо представляю себе, — сказал он, и его маленькие блестящие глаза мечтательно смотрели сквозь потемневшие стены столовой, — что рабочие республики Европы будут вести колониальную политику, противоположную политике сегодняшнего дня. Как теперь завоевывают низшие расы для того, чтобы их эксплуатировать, так потом придется завоевывать колонистов, чтобы отобрать у них средства для эксплуатации.

— Одного только боюсь!

— Чего именно?

— Иногда боюсь, что борьба будет такая озлобленная и такая бесконечная, что вся европейская культура может погибнуть.

Я вспомнил о моем владельце кожевенного завода и о тысячах испытаний, которые выпадают на долю каждого отдельного человека в этой революции, не говоря уже о смерти и о гражданской войне. Я думал еще о многом другом, и так как я испытывал какое-то жуткое чувство, то молча пил свой чай.

Бухарин же, беззаботно изложив мне эти грандиозные перспективы, проглотил чай, подслащенный моим сахарином, и напомнил мне о своей болезни прошлым летом, когда Радек обегал весь город, чтобы достать ему сладостей, так как это было единственное лекарство, которое ему помогало. Затем он быстро вскочил, застегнул поспешно пальто, напоминая маленького чудака, Де-Квинси революции. И когда он почти бегом шел в конец огромной комнаты, его силуэт постепенно исчезал в плохо освещенной и наполненной дымом столовой.

У меня был сегодня за обедом серьезный разговор с Мещеряковым, старым сибирским ссыльным, который прошлым летом объезжал Англию. Он издает в Москве ежемесячник и занимается, главным образом, проблемами восстановления промышленности, а также много работает в области просвещения трудящихся масс. Он в ужасе от хозяйственного положения страны. По его мнению, блокада толкает Россию к первобытному состоянию.

— Мы ничего не можем получить. Например, я читаю лекцию по математике. У меня больше учеников, чем я в состоянии обучать, они все очень любознательны, но я не могу достать для них даже самых элементарных учебников. Я даже не могу найти старого подержанного учебника математики, с которого я смог бы снять для них копии. Я должен обучать так, как обучали учителя в Средневековье.

— Пройдет еще три года, — сказал кто-то за столом, — и мы будем жить среди развалин. Дома в Москве раньше хорошо отапливались. Недостаток транспорта влечет за собою недостаток угля. Поэтому в тысячах домов лопнули трубы. У нас нет материалов, чтобы их чинить. Мы не можем достать цемента, и стены разрушаются. Еще три года, и все дома Москвы обрушатся нам на головы.

Еще кто-то добавил, смеясь:

— Через десять лет мы будем ползать на четвереньках, а через двадцать лет у нас вырастут хвосты!

Мещеряков кончил есть свой суп и положил свою деревянную ложку.

— Дело имеет еще другую сторону, — сказал он. — Если блокада продержится, то все-таки в России восстановлено будет многое раньше, чем в какой-либо другой стране, так как мы богаты всякого рода сырьем. У нас все зависит от транспорта, только транспорт, транспорт внутри России, вот — проблема. Я уверен, что, несмотря на все трудности, в России через несколько лет жить будет легче, чем в каком-либо из государств Европы. Но нам придется пережить еще тяжелые времена. И не только нам одним. Последствия войны на Западе еще мало ощущаются, но это им еще предстоит. Человечество стоит перед периодом больших страданий.

— Бухарин думает, что период этот будет продолжаться еще пятьдесят лет, — сказал я, вспоминая мой вчерашний разговор.

— Может быть; однако я думаю, что он не так долго продолжится. Но революция у вас на Западе будет гораздо тяжелее, чем у нас. Если вспыхнет революция на Западе, там будет пущена в ход артиллерия, и целые районы будут сравнены с землей. Правящие классы Запада настолько организованны и решительны, какими никогда не были наши капиталисты, которым самодержавие не дало возможности организоваться, поэтому наша задача оказалась легко разрешимой. Как только самодержавие пало, пали все препятствия. В Германии все будет иначе.