Чтение онлайн

и вдруг завыла, затявкала, как будто бы догоняя

небесного сенбернара, огромного, будто облако.

А я подумал, что вот — рассыпется в пыль собачка,

но никогда не сможет мне рассказать, какая

была у них там, в небесах, — веселая быстрая скачка

и чего она так завыла, в небесах его догоняя.

Но всё, что человек бормочет, видит во снах, поёт —

всё он потом пересказывает — в словах, принятых к употреблению.

Так средневековой монахине являлся слепящий Тот

в средневековой рубашке, а не голенький, как растение.

Поэтому утром — сегодня — выпал твой первый снег,

и я сказал тебе: Мальчик, пойдем погуляем.

Но мальчику больно смотреть на весь этот белый свет.

И ты побежала за мной. Черная, как запятая.

— Вообще-то я зову ее Чуней, но по пачпорту она — Жозефина

(родители ее — Лайма Даксхунд и Тауро Браун из Зеленого Города),

поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,

зачем ты нассала в прихожей, и как это всё называется?

... Если честно, все смерти, чужие болезни, проводы

меня уже сильно достали — я чувствую себя исчервлённым.

Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной Тауровной, с Чуней Петровной

в зеленом заснеженном городе, медленном как снеготаянье.

А когда настоящая смерть, как ветер, за ней придет,

и на большую просушку возьмет — как маленькую игрушку:

глупое тельце ее, прохладные длинные уши,

трусливое сердце и голый горячий живот —

тогда — я лягу спать (впервые не с тобой)

и вдруг приснится мне: пустынная дорога,

собачий лай и одинокий вой —

и хитрая большая морда бога,

как сенбернар, склонится надо мной.

Влюбленные смотрят друг другу в глаза, но не видят тебя,

а видят куски мешковины и куклу из тряпок.

— Посмотри на меня! — Я совсем не твоя судьба,

я товарищ тебе, твой любовник, цветок и собака.

...Кстати, о собаке. Когда я ложусь спать и выключаю свет,

она стоит внизу у кровати, там, в темноте,

и терпеливо ждет, когда я ей дам команду: — Иди сюда.

(Она очень воспитанная собака.)

И вот я говорю: иди ко мне! — и она начинает прыгать,

прыгать, как оглашенная,

цепляясь передними лапами за кровать, вытягивая морду,

подрагивая невидимыми миру ушами,

карабкаясь и срываясь.

Она так отчаянно хочет выбраться ко мне из этого мрака,

так хочет забраться сюда, под защиту, в привычную жизнь,

на подушку, в родное тепло,

что мне вдруг начинает казаться, что это другой мрак

и другие прыжки...

Как будто я зову ее из тьмы, она прыгает, прыгает

и когда-нибудь не допрыгнет.

I.

Пасха. Буддийский божок сидит на порожке —

попой ко мне, мордой к балкону

(весь обласканный солнцем, с хвостиком посередке),

буркает на прохожих, заливается периодическим басом.

— Ну что, — говорю, — Барабашка, не веришь в нашего бога?

Обернулся божок, улыбается, не отвечает.

II.

А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга —

так это любили,

ссали на место, бегали друг за другом,

я с мокрой тряпкой — за ней, а она — от меня и по кругу,

забивалась черным комком под трубу в туалете,

закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,

и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно — моя.

А бежать было некуда: был я один на свете,

круглый как бог и безжалостный как земля.

И так все это было по-пахански, по-лагерному, скучно, невыносимо,

что однажды она приползла ко мне утром (четырехмесячная), после очередных побоищ,

вскарабкалась мне на грудь,

легла и заснула,

и такая тоска воцарилась,

что я только смотрел брезгливо

на нежный ее звериный затылок,

на поникшие уши ее, на пахучий детский висок —

и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ — НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

...а когда мы очнулись — уже наступила весна

и мы спали, обнявшись, как две разноцветные гусеницы,

и сквозь наши горячие руки

бил любви равнодушный ток.

III.

Вот и мы... Как устанем мы оба, и ты скажешь мне «уходи»,

соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,

миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,

и вползу попрощаться с тобой

и — усну на твоей груди...

Но уже на будущий год — я проснусь равнодушной кошкой.

IV.

Потому что любовь прохладна. — И никакая она не твоя,

да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным и душным,

ведь горячей — бывает шкурка, твой живот и моя рука,

а любовь, что меж нами течёт, как изнанка цветка, — равнодушна.

V.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой темно-розовый рот,

ну а там темно-синий огонь — непогашенный — полыхает

и не гаснет... За этот измятый на солнечном ветре огонь

ты отдашь постепенно — и тело, и ум, и ладонь,

с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

VI.

Вот и мне безразлично... Ни с женским душным пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь ее, а она — уже лижет, любя)...

— Я хочу быть солнцем косым и прохладным ветром,

и цветком — распускающимся без меня.

VIII.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —