Чтение онлайн

Вот живет-поживает семья, дом, закрытый мирок, и один из создателей этого мирка проделывает в защитной оболочке брешь. Он изменник, он сдает свою жалкую крепость чужому, впускает врага. Семья больше никогда не будет такой, какой была.

Много раз слышала я от сестер-изменниц бравые рассказы о совершенных адюльтерных подвигах. Но только одна моя собеседница постаралась вспомнить, что именно она испытала в первый день измены.

«Ощущение разбитого кувшина, — говорила она, — чего-то целого, что никогда больше не будет целым. Ничего уже не вернешь назад — даже если никто ничего не узнает. От этого какая-то неловкость, привкус какого-то детского плутовства».

Всем, вероятно, знакомо это ощущение «не своей тарелки», трудно объяснимая физиологическая тоска. Тяжелехонько описать это ощущение — вот, разве что, привести пример из совсем другой жизненной области. Представьте — вы школьник. Вы не хотите идти в школу, вы изобразили недомогание. Засунули градусник в шерстяную варежку, натерли себе градусов тридцать восемь. Белым днем вас, здорового лгуна, уложили в постель. Уже неприятно, и томно, и стыдно. И тут к вашему постыдному одру подходит доверчивая, милая, добрая мама, и с лицом, обещающим сюрприз, тоном блаженнейшего заговорщика говорит: «А теперь я тебе вслух почитаю „Маленького принца“ Экзюпери». Гооосподи ж ты, Боже мой! Вот какое-то такое ощущение. Но, разумеется, обильная практика быстро скрадывает тоскливую неловкость начала. Мы — свободные люди, не правда ли? Мы же не разрушаем семью, мы ее сохраняем — немножко потрепанную, но почти целенькую. Из проделанной бреши задувает сквозняк, уходит тепло — но так ведь почти у всех.

И как бы это так устроиться, чтобы и любить, и никого не обижать?

Приятель рассказывает:

— Пошел на исповедь. Начинаю как обычно — алкоголизм, прелюбодеяние.

Отец Александр мой вздыхает и говорит: «Ну, ничего нового... Причащаться-то будешь?» А я говорю: «Погодите, еще не все! Кусочек гуся съел — уж очень мама настаивала...» А он как закричит: «Что?! Гуся? В пост? Вон отсюда!» Вот что такое последняя капля!

Продолжает:

— Мы с женой долгое время жили по принципу «о чем я не знаю — того и не существует» и «не задавай вопросов, ответ на которые будет тебе неприятен». Это было правильно? Нет. Сейчас точно могу сказать — нет, неправильно. Чем расплачиваюсь? Разводом и разлукой с сыном... Зато точно знаю, как ощущает себя мужчина-рогоносец.

— А как?

— Как после групповухи. Муж и жена — одна плоть. А теперь я, как крысиный король, — у меня совместное тело с изрядным количеством мужчин и женщин.

— Как ты думаешь, почему обманутый муж, самая пострадавшая сторона — всегда смешон?

— Упавший всегда смешон. «Козленок, чей тугой лоб первыми рожками стремится к Венере и битве»... Рогоносцу обломали собственные рога и приставили чужие. Зато вытвердил науку — не свое, не лапай, будешь косолапый. У всех прелюбодеев косолапая душа, бодрая речь и веселый блеск в глазах.

Прелюбодей — это человек, который больше, лучше всех вокруг знает разницу между своим и чужим. Вернее так — жаждет, чует разницу, а дотянутся редко когда может. Протоиерей Александр Шмеман писал, что самая откровенная пьеса о блуде, которую он читал и видел в своей жизни, была «Синяя птица» Метерлинка.

Бесконечная тоска по особенной жизни, сосущая жажда любви, и здравая протестантская концовка — «В мою горницу резную залетели гуленьки. Думала — пришла любовь, оказалось — хуленьки».

Здоровый, толстый скворец, довольный кот, кухня с камельком, уставшие от бессмысленных блужданий по птичкам дети и муж, обыкновенный, спокойный вечер — что еще мы можем требовать от судьбы? Тебя не любят, ты, лично ты, никому не нужен — прекрасно. Жизнь отпустила тебя. Оставшийся без любви, ты можешь постараться научится любить. Не дарить любовь, а отдавать ее даром. Не путаться в рейтузах, задыхаясь от страсти, а порадоваться тому, что у твоего мужа такие большие, красивые, оттопыренные уши.

Советы умной женщины

Гордыня малая

Людмила Сырникова

Интеллигентный человек привычно брезгует глянцевой прессой, это для него нечто вроде телевизора. «Там нет мыслей», — говорит интеллигентный человек, если вдруг кто-то случайно заводит мещанский разговор о каком-то сверкающем издании или показывает на такое издание в витрине газетного киоска. Меж тем интеллигентный человек ошибается — мысли в глянцевой прессе есть. И не только мысли, а еще даже и идеи. Двадцать пять способов придумать двадцать шестой — есть. Как быть неотразимой — есть. Как подчеркнуть свою индивидуальность — есть. Как перестать беспокоиться и начать жить — вот этого нет, но это есть у Дейла Карнеги, см. худ. пер. с англ. изд-ва «Шанс», М., 1992 г. Он был бы отличным глянцевым колумнистом. Потому что глянцевые колумнисты высказывают мысли в стилистике протестантских телепроповедников в галстуках — этих героев американского телевидения в начале 90-х очень любило русское телевидение. Потом они надоели. А глянцевые колумнисты нет. Глянцевые колумнисты в России чувствуют себя докторами наук, вынужденными преподавать в начальной школе. Глубочайшее презрение к своей читательской аудитории — отличительная черта глянцевого колумниста. Немолодая женщина с искусствоведческим образованием, без пяти минут доктор наук, важный газетный критик, ежегодно летающий на разнообразные биеннале, имя есть, денег нет. Женщина использует тягу глянцевой прессы к именам и соглашается на предложение редактора женского журнала вести колонку. «О чем надо будет писать?» — спрашивает она, пряча ноги в дешевых туфлях под ламинированный стол в сияющей искусственным светом переговорной комнате. «Практические советы. За жизнь». «Как быть модной?» — уточняет художественный критик. «Нет, ну что вы? — мягко улыбается редактор и отставляет в сторону маленькую, вдвое меньше обычной, чашечку с кофе. — Советы умной женщины. О ревности. О любви. О социализации. О том, как быть светской. Вы ведь понимаете? Нам нужна ваша тонкость. Ваш ум. Мы стараемся совместить в нашем журнале то, что совместить невозможно — красоту и ум». Любой бы осекся после такой фразы, но главный редактор улыбается, как перед фотообъективом, и поворачивает маленькую чашечку вокруг своей оси, и чашечка нежно-нежно скрипит, будто попискивает: тонкий фарфор трется о тонкий фарфор — искусствоведческий критик соглашается с вымученной улыбкой и, доев печенье, идет домой, по дороге быстро-быстро облизывая сладкие, вымазанные в зефире пальцы.

Совсем скоро, со следующего же номера, начинается ее активная творческая деятельность: давайте поговорим о приятном, — пишет она. Приятное — это духовность, это неосязаемые материи, — пишет она, но находит такое словосочетание грубым, увечным, зачеркивает и пишет: «то, что нельзя потрогать руками». «Лихо, — думает критик, заваривая чай и просматривая очередной каталог с выставки актуального искусства. — Это ведь вполне себе мысль, сгодилась бы и для нормальной колонки, звучит очень иронично, пусть глянцевые обезжиренные девушки утрутся после такого плевка». Девушки утираются, а главный редактор нет. В следующей — уже телефонной — беседе главный редактор просит колумниста выбирать темы конкретнее. «Насколько конкретнее?» — с некоторой, правда, едва уловимой ехидцей спрашивает колумнист. «Ну, напишите, что ли, о лицемерии. О лукавстве. Вот-вот! О светском офисном лукавстве!» Колумнист хочет спросить, бывает ли церковное офисное лукавство, но осекается: все же 500 у. е. по курсу ЦБ за текст — не фунт изюма, а гораздо больше. И пишет, пишет: «Не верьте словам, услышанным в офисе, не верьте пожеланиям хорошего дня и приятного вечера, не ждите, что выходные будут приятными, равно как и аппетит, если вам назначили встречу, на нее не придут, а если договорились подписать контракт, то деловые отношения можете считать прерванными». Кончает — страшно перечесть: колонка выглядит как письмо многократно брошенной любовницы, роман мадам Бовари, написанный не Флобером, выдававшим себя за нее, а ею самой. Первый порыв, первое движение — к кнопке delete, переписать, переделать, но почти мгновенно уважаемый автор понимает, что все правильно, что тут есть точный расчет, ведь публику можно удивить лишь неожиданным, доселе невиданным и неслыханным поворотом мысли, хочешь быть услышанным — делай все наоборот. Автор отрывает голову от клавиатуры и улыбается. «Закон шоу-бизнеса, — думает интеллигентная женщина. — Первый закон шоу-бизнеса». Трудно сказать, почему глянцевая пресса кажется ей, без пяти минут доктору наук, шоу-бизнесом, вряд ли всему виною юность, проведенная в Ленинской библиотеке. Вероятно, она просто плохо представляет себе границы шоу-бизнеса; так ведет себя турист, впервые попавший в Европу: улыбки пассажиров в транспорте кажутся ему искренним проявлением симпатии, улыбки продавщиц — приглашением к знакомству. Впрочем, Маркс был прав, сравнение хромает: глубокое презрение к этому самому глянцевому «шоу-бизнесу» колумнист и не скрывает: во время кофе-брейков на пресс-конференциях, посвященных открытию биеннале, всякий раз смеется над ним в голос. «А знаете анекдот? Блондинка звонит по телефону: „Я хочу заказать пиццу“. Ей говорят: „Вы не туда попали. Это телефон доверия“. „Если вы не принесете мне пиццу, я покончу с собой“, — отвечает немедленно блондинка. А-хахахахахахахаа! Ха-ахахахахахахахаха!» Все смеются — так, что даже кофе проливается на скатерть.

Возвращаясь в Москву, сидя возле emergency exit на кресле с неоткидывающейся спинкой, критик-колумнист пьет посреди ночи седальгин, чтоб избавиться от головной боли и пережить недосып, и вдруг понимает, что анекдот-то про блондинку — показательный. Блондинка-то какая продвинутая, находчивая, умная пошла. «Это все потому, что я научила их думать!» — понимает она и торжествующе, горделиво, сжав руку в кулак, грозит небесам, а на самом деле — шоу-бизнесу.

Вернувшись домой, она садится за ноутбук: «Смерть блондинки» — так будет называться ее следующая колонка в глянцевом издании.

А потом все происходит, как в «Тридцатой любви Марины» писателя Сорокина. Отчеты о выставках и биеннале постепенно приобретают примерно такой вид: «Элитная публика по достоинству оценит эксклюзивное мастерство актуального художника». И все прочее в том же духе. При этом смех, шуточки и интеллигентская рефлексия по поводу «шоу-бизнеса» продолжаются. Среди своих, конечно же, за чашкой кофе: главный редактор давно уже на кофе ее не приглашает, только по телефону звонит и тексты заказывает или e-mail-ы шлет, например, такие: «Напишите-ка нам про гордыню, Светланочка». Светланочка рассеянно снимает с полки справочник, открывает на нужной странице и читает: «В христианстве гордыня считается самым тяжким из семи смертных грехов, считается, что именно она привела к падению Люцифера, ставшего Сатаной».

Цыпленок жареный

Чревоугодие

Елена Веселая

У Василия спросили:

«Мясо любишь ли, Василий?»

«Да, люблю, — ответил Вася.
–

Часто думаю о мясе».

Генрих Сапгир

Худеть гораздо дороже, чем есть. Я поняла это, когда несколько лет назад начала бескомпромиссную, но тщетную борьбу со съеденным за жизнь.

Дело не в том, что меня не устраивает отражение в зеркале — это как раз вообще не проблема. В моей жизни ни разу не было случая, чтобы личные или профессиональные связи разладились из-за пары-тройки (да даже 20-30) лишних килограммов. И вовсе не отсутствие нужных размеров в магазинах меня смущает (хотя они, конечно, как-то вдруг закончились — расти больше некуда) — всегда есть знакомые дизайнеры, готовые помочь полновесной подруге. Но... года к суровой прозе клонят. Короче говоря, вдруг стало тяжело, и в ответ на приглашение посетить мероприятие приходится спрашивать: «А у вас какой этаж? Второй? Пешком? К сожалению, не могу!»