Чтение онлайн

Опять я бьюсь с солнечным опреснителем. За целый день удается собрать не больше полулитра воды. Но жидкость, скапливающаяся в водосборнике, оказывается соленой — приходится скрепя сердце выливать ее за борт. А тело все настойчивее требует живительной влаги. Я же могу позволить себе сделать только один глоток пресной воды, поскольку в запасе у меня осталось меньше двух с половиной литров. Если я все же изловчусь и поймаю рыбу, чтобы восполнить потребность организма в жидкости, то смогу продержаться дней пятнадцать. А если нет — больше десяти дней мне не протянуть...

10 февраля. День шестой

Подходит к концу первая неделя моего дрейфа, а ветер все никак не уймется — как говорят моряки, Атлантика «шаркает ногами». Высокие валы, идущие то с северо-востока, то с востока или с юго-востока, гонят меня все дальше на запад — к берегам Вест-Индии.

Приходит время ремонтировать днище плота — и я после недолгих колебаний расстаюсь с последней заплаткой. С работой справляюсь довольно успешно. Однако вслед за тем чувствую слабость. Опреснитель — чтоб ему... — вырабатывает солоноватую жидкость, так что из драгоценных запасов пресной воды, которые у меня еще остались, я позволяю себе выпивать меньше четверти литра в день.

Макрели, похоже, издеваются надо мной, виртуозно маневрируя рядом с плотом. Вот одна подходит совсем близко — я хватаю ружье и стреляю. Руку чуть не отрывает вместе с гарпуном. Надо же, попал! Плот начинает кружиться, как волчок. Но ловкая, сильная рыба срывается с гарпуна, и тот, отливая серебром, свисает на ослабленной веревке.

Я свешиваюсь через край плота и всматриваюсь в морскую пучину: ни рыб, ни водорослей — только сплошная бездонная синь. Неужели я упустил последний шанс? Куда подевались рыбы, эти продувные бестии? Вдруг метрах в сорока на поверхности возникает какой-то предмет треугольной формы и с невероятной скоростью устремляется прямиком в мою сторону. Через мгновение-другое я уже четко различаю трехметровое светло-коричневое тело с приплюснутой, тупорылой головой. Сомнений нет: это — акула, уж ее-то ни с кем не спутаешь. Ни макрелей, ни корифен поблизости не видно — их словно ветром сдуло. Сердце у меня уходит в пятки. Я крепко сжимаю ружье. Стоит мне выстрелить, гарпун, считай, потерян навсегда. Вижу, как акула грациозно проскальзывает под самым днищем плота и, описав полукруг, возвращается обратно, только на сей раз она движется еще быстрее. Во рту у меня пересохло, руки дрожат, по спине струится холодный пот — что-то сейчас будет! Но вот полный круг завершен, и хищница, устремляясь против течения, исчезает в синей глубине так же быстро, как и появилась. Это зрелище навсегда останется у меня перед глазами. Неужто меня будут донимать еще и акулы? Неужели я теперь никогда не смогу окунуться в море?..

А будущее мое по-прежнему остается неясным. Я уже подумываю, а не использовать ли мне целлофановые пакеты наподобие бутылок с посланиями, которые попавшие в беду, отчаявшиеся мореплаватели испокон веков бросали в море в надежде на помощь. Написав несколько записок следующего содержания: «Нахожусь в крайне отчаянном положении, никаких надежд на спасение... приблизительные координаты... скорость и направление дрейфа... Пожалуйста, помогите... С любовью ко всем, кто это найдет...» — я засовываю их в целлофановые пакеты, привязываю к ним поплавки — куски пенопласта, пускаю по течению и долго смотрю, как их медленно, но верно относит на юго-запад. Как знать, может, кто-то и выловит мои послания — в них вся моя надежда!

15 февраля. День одиннадцатый

Заканчивается вторая неделя моего одиночного скитания по волнам. А помощи все нет и нет. Я провожу часы, оценивая свои шансы и возможности, подсчитывая расстояние, отделяющее меня от главных судоходных линий. Условия на плоту, в общем, неплохие, жить можно, правда, навес по левому борту отчего-то стал протекать. Особенно это чувствуется, когда накатывает большая волна. Я сроднился с плотом — теперь он мне словно закадычный друг. Прошлой ночью нас чуть не перевернуло. Зато сегодня глаз радует безбрежная водная гладь. Солнце припекает изрядно, и я быстро высушиваю все, что намокло. Спасибо тебе, солнце, за тепло, и тебе спасибо, море, за доброту и безмятежность.

В желудке у меня все так же пусто, а от неутоленной жажды вот-вот начнутся судороги. Вода теперь мне снится каждую ночь. Сознание рисует безумные фантасмагории — бесконечные ряды и хороводы пломбиров с орехами, сиропами и фруктами. А прошлой ночью я даже вкушал ароматные бисквиты в горячем масле — но стоило мне открыть глаза, как все это разом исчезло. А сколько времени провел я на «Соло» — разумеется, во сне, — разбирая сухофрукты, пакеты с соками, орехами?.. От проклятого голода нет спасения. Я осматриваю съестные припасы. Консервную банку с бобами так расперло, что она того и гляди взорвется. Я запрещаю себе вскрывать ее — боюсь отравиться, и она с тяжелым, скорбным всплеском падает в воду. От этого звука у меня комок подкатывает к горлу. А из съестного — только полтора кочана капусты да забродивший от сырости изюм в полиэтиленовом пакете. Капустные листья липкие и горькие, и все же, морщась от отвращения, я их ем.

Но вот чудо! Вблизи плота закружила мелкая рыбешка. Крошечные круглые рты и маленькие нижние и верхние плавники, удивительно похожие на руки. Вращая выпуклыми глазками-шариками, рыбешки всей стаей метнулись под плот и принялись тыкаться в днище своими крепкими челюстями. Неужели прокусят днище? Ведь это, как я успел заметить, всеядные спинороги, покрытые твердой, словно панцирь броненосца, чешуей. Спинороги считаются ядовитыми, однако я знал, что некоторые моряки, которые, подобно мне, в одиночку боролись за жизнь в океане и были вынуждены есть все подряд, употребляли в пищу и этих рыб — и все, как ни странно, обошлось. В моем положении тоже выбирать не приходилось, я готов был на все, лишь бы убить голод. А то, не ровен час, я лишусь рассудка, начну есть бумагу и пить соленую воду... Тогда-то мне уж точно придет конец. Пока я об этом размышляю, стайка спинорогов исчезает.

Мало-помалу я замечаю, что начинаю делиться как бы на три сущности — физическую, эмоциональную и рациональную. Для моряка-одиночки разговаривать с самим собой или с воображаемым собеседником — дело обычное. Постепенно ты начинаешь думать и рассуждать как другой человек и обретаешь совершенно новое мировоззрение. Когда мне угрожала опасность или я получал травму, все мои чувства сосредоточивались на страхе, тогда как физически я испытывал боль. Однако инстинкт всякий раз подсказывал, что разум в конце концов возьмет верх и над болью, и над страхом. Со временем я научился управлять не только своими чувствами, но и физическим состоянием. Я стал больше доверять надеждам и мечтам — они были моим единственным убежищем от невзгод. Фантазии, как ничто другое, помогали мне скрасить безрадостное существование.

Так, в вахтенном журнале я, к примеру, пишу: «Вокруг меня снуют и плещутся прекрасные макрели. Одну из них я прошу выйти за меня замуж. Но родители морской красавицы и знать ничего не желают. Я, мол, лицом не вышел. Надо же, думаю, и среди рыб попадаются задаваки, в точности как у людей. Мало того, чудо-рыбки еще уверяют, что впереди меня ждет далеко не блестящее будущее. Что ж, вздыхаю, в этом они, похоже, правы...»

Наблюдать за мечущимися туда-сюда рыбами — жестокое искушение. А в рыбной ловле мне по-прежнему не везет. Не успею я загарпунить рыбину, как она, растреклятая, начинает неистово биться, вспенивая воду, срывается со стрелы и уплывает восвояси.

Но вот после долгих усилий цель наконец поражена — похоже, наверняка. Я подтягиваю гарпун с увесистой добычей. Корифена мечется, как сумасшедшая, и судорожно молотит хвостом по воде. Я напрягаю все силы, пытаясь удержать гарпун на весу, — и вот рыба на плоту. Радости моей нет предела: то, что я продержусь еще дней двадцать, это уж точно.

Когда же заработал мой последний опреснитель — все прежние оказались никуда не годными, — я поверил в удачу окончательно и бесповоротно. Теперь у меня в запасе еще полтора литра пресной воды... Спустя одиннадцать дней надежды на то, что я выживу, кажется, начинают сбываться. Одна беда — опять не дают покоя акулы. Меня пугают не только их челюсти, усеянные несколькими рядами острых зубов. Кожа у этих тварей что наждак. Пройдись акула чисто случайно спиной или боком по днищу плота — пиши пропало. Но бестии, словно внимая моим заклинаниям, щадят и меня, и мое убежище...

Я ложусь на спину под животворные лучи солнца, погружаюсь в полудрему и придаюсь сладостным мечтам, представляя, как меня подбирает корабль или как я лежу на травке у пруда возле дома моих родителей.

И вдруг плот начинает ходить ходуном. Болтанка быстро выводит меня из мира грез. Я вскакиваю на колени и всматриваюсь в морскую глубину. И вижу, как какое-то серое, с округлой плоской головой существо, кружась и извиваясь, чистит шкуру о днище плота, которое за две недели обросло ракушками и водорослями. Здравствуйте вам, пожалуйста, — опять она, акула. Гляжу и глазам своим не верю: корифены и макрели, как ни странно, совершенно не пугаются твари и не бросаются врассыпную. Напротив, они окружают ее, как бы приглашая к столу: «Давай-давай, дескать, подплывай поближе к нашей кормушке и отведай вон ту большую черную ракушку». Акула не спеша описывает круг и направляется к корме плота — если можно так выразиться, — а потом ныряет под днище. Перевернувшись на бок, она надувается и начинает кусать кармашки для балласта, сотрясая плот своим мощным трехметровым телом. Бог с ними, с кармашками, только бы не прокусила днище. Я смотрю на акулу и думаю: подстрелить ее, что ли, или, может, не стоит рисковать, а то потеряю гарпун? А хитрая бестия выписывает пируэты перед самым моим носом. Наконец я решаюсь — и стальной гарпун поражает хищницу точно в спину. Однако такое ощущение, будто он угодил в камень. Акулу передергивает, точно от неприятного прикосновения, и она неспешно и чинно уплывает прочь. А я провожаю ее долгим настороженным взглядом.