Чтение онлайн

Административным центром Швейцарии является Берн, но ее главным городом, является все же Женева где я прожил недолгое время как интернированный и куда приезжал не раз в качестве туриста. На всю жизнь запомнилось знаменитое Женевское озеро и хорошо просматриваемый из окон поезда Лозанна-Женева обрывистый французский берег и седоголовый Монблан.

Помню, как однажды, в один из приездов, проходя с вокзала по мосту через Рону на противоположный берег, я остановился, зачарованный, у перил и наблюдал за редким зрелищем — две белоснежные птицы во вдохновенном полете пытались догнать одна другую, пока, наконец, обе не опустились на спокойную гладь воды…

Не забыть посещения Дворца Лиги Наций, где каждое государство оставило о себе память в виде своеобразных и неповторимых по своему национальному колориту зал. Побывал я в здании Международного общества Красного Креста, монументального сооружения, построенного по типу биржи со сводчатым потолком и владеющего удивительной по размерам картотекой.

Неизгладимое впечатление осталось после пасхального богослужения в православном Женевском соборе, уникальном сооружении в миниатюре, построенном на средства прихожан, с удивительнейшим хоровым коллективом, состоящим почти из одних иностранцев. Все песнопения исполнялись, на ломаном русском, людьми, не знающими русского языка.

А торжественный обряд конфирмации с уличным шествием который довелось увидеть в Берне! Можно много вспоминать из жизни в Швейцарии и посвятить этому отдельные главы воспоминаний.

Но лучше я продолжу свое повествование о дальнейшем пребывании во Frauenfeld'e.

Несколько дней мы были «узниками» тюремной камеры, в которой читали и перечитывали надписи и автографы, оставшиеся на стенах. Пересмотрели уже несколько раз фотографии и вкладки журнала, когда, наконец, получили уведомление о переезде в карантинный лагерь.

Был погожий февральский день. Небо, после камеры, казалось необыкновенно синим, слепило солнце и сверкали пятна снега.

Мы поблагодарили «гостеприимных хозяев» и в сопровождении полицейского направились к месту стоянки пригородных трамвайчиков.

Я обратил внимание на поведение полицейского, которому была поручена наша группа. Он старался держаться от нас на расстоянии, чтобы не привлекать внимания окружающих людей и не вызывать негативного отношения к нам.

Когда мы пришли на остановку, он оставил нас и пошел к табачному киоску, где купил несколько пачек сигарет и раздал нам, еще один акт внимания и доверия. Так подумал не только я, так подумала вся наша группа.

Когда мы рассаживались в трамвае, то наш сопровождающий сел вдали, предоставив полную свободу на все время переезда, он читал газету и временами посматривал в нашу сторону.

Вспомнил я об этом не случайно, а в связи с тем, что впоследствии, дома, столкнувшись с подобной ситуацией, увидел разницу между обхождением надзирателей швейцарской полиции и нашими охранниками внутренней службы.

Трамвайная дорога, проложенная высоко в горах, соединяла Frauenfeld с крупным городом северной Швейцарии Санкт-Галленом. Между двумя этими городами находился крохотный, в несколько домиков, населенный пункт Buhler. В одном из его домиков жили флюхтлинги (беженцы) из Европы. Вместе с нами в карантине оказалось не более десяти человек.

Нам следовало прожить в Buhler'e месяц, время условного карантина, а затем отправиться для постоянного пребывания в какой-либо лагерь для интернированных, так объяснил нам сопровождающий полицейский.

Позади осталась Германия с ее непредсказуемостью, наступала новая жизнь, без прошлых треволнений, но со множеством неизвестных на ближайшее будущее.

Условия жизни в карантине оказались хорошими — был полный отдых и обильное питание. Результат сказался быстро: все прибавили в весе. Особенно отличился Павел, к концу месячного карантина он поправился на шесть килограммов.

Первую неделю я находился вместе со всеми в лагере, а потом заболел и был переведен в больничку — Krankenzimmer, [21] которая находилась в километре от лагеря. В сопровождении солдата меня доставили в большой пустующий четырехэтажный дом, где на последнем этаже находились две комнаты для больных, одна для женщин, вторая для мужчин. Обе комнаты пустовали — я был единственным пациентом.

Солдат проводил меня до палаты со множеством окон и ослепительным дневным светом. Я занял предложенную койку и простился с ним. Он обещал прийти завтра утром, принести завтрак; сказал, что закроет за собой дверь на первом этаже, так я остался совсем один и очень плохо провел ночь, испытывая грустные чувства от одиночества.

Но «затворничество» продолжалось только одну ночь; на следующий день в Krankenzimmer пришли медсестры для ухода за пациентами и привели с собой молодую беженку, заболевшую в карантине. Ее поместили в соседнюю палату.

Днем сестры были заняты своим делом, в перерыв уходили в лагерь, потом возвращались. В шесть часов вечера заканчивали дежурство и шли домой. В первый вечер сестры, оставив таблетки и процедурные наставления, попрощались и ушли. Для меня это была вторая ночь, но за стеной уже был живой человек, с которым можно поговорить и разогнать тоску.

Громадный четырехэтажный дом производил впечатление распотрошенного человека: мрачно смотрелись черные пустоты окон всех этажей, лишь палаты четвертого этажа свидетельствовали, что в нем есть люди. А два незнакомых человека в это время, чутко прислушиваясь к шорохам, провели беспокойную ночь.

Утро началось с прихода солдата. Он оставил завтрак и ушел. Я постучал к соседке и пригласил ее к завтраку.

Обменявшись приветствием, задал обычный вопрос:

— Хорошо спали, Fraulein?

Ответ был неожиданным:

— Спала плохо…

Откровенность показалась удивительной. Вместо обычного: «Спасибо, хорошо», прозвучал вызов на продолжение и выяснение причин. Сам собой напрашивался вопрос: «почему?» Я принял этот вызов и продолжил разговор:

— А Вы знаете, мне тоже трудно было уснуть сегодня ночью, и, кажется, причиной этому было Ваше присутствие.

Я сказал это намеренно, ожидая ответа.

— Выходит, мы оба были в таком состоянии…

Вероятно, соседку тоже одолевало одиночество, и она была готова познакомиться ближе.

— Если не возражаете, исправим это сегодня, — сказал я, посмотрев в глаза, в надежде отыскать ответ.

Глаза выражали согласие. Так мы познакомились и сели завтракать.

Казалось, что в этот момент мы оба почувствовали необходимость поделиться своими переживаниями — этому благоприятствовала обстановка.

Кто же она была, моя незнакомка?

Она была старше меня, успела выйти замуж. Муж офицер Wehrmacht'a, давно в армии. Семейная жизнь не сложилась — детей нет. Первое чувство прошло быстро, виновата война и отсутствие рядом молодого мужа. Одной из причин отчуждения стали рассказы мужа о случайных связях на фронте и даже описание подробностей.