Чтение онлайн

Крупович показал нам письмо и отправил его в Париж. Ответ был получен на удивление быстро и с пожеланием удачи. Богомолов был официальным лицом, и его напутствие рассматривалось как официальная поддержка в создании русских лагерей. У Круповича появился шанс возглавить работу по организации лагерей советских граждан для отправки в Советский Союз. Важность такого шага была в том, что вопрос об этом был уже вынесен на повестку дня, война была близка к концу, а официальных представителей и исполнителей этих задач в Швейцарии не было.

Вот так вместо одного неиспользованного шанса — побега во Францию — у нас появился новый, еще более важный и ответственный. Назревали перемены, но мы не представляли, как они будут выглядеть.

Как-то попросили нас в комендатуру и выдали посылку, отправленную из Buhler'a медсестрами из Krankenzimmer. Я не мог представить себе, что несколько недель знакомства оставят о нас добрую память, а сестры Ani и Rosmari напомнят о себе в пасхальные дни. Потому и говорят: «Дорог не подарок, дорого внимание». Schwester Ani в первую мировую побывала на фронте, объездила мир. Они решили порадовать нас. Там были пасхальные куличи и крашеные яйца, конфеты и шоколад и самое, казалось невероятное в условиях Швейцарии, — пачки папирос с русским названием «Тройка». Ну, каково? Мы просто обалдели.

Милые сестры навсегда оставили память о себе особым отношением к людям, попавшим в беду, где тепло человеческое особенно дорого. И даже тогда, когда мы покинули Женеву и переехали в Neuville, [22] связь с Buhler'ом не оборвалась, мы регулярно обменивались письмами. Добрые дела, как подтвердила жизнь, всегда остаются в сердце. Оно благодарно за участие и доброту.

Городок Neuville, куда мы приехали на постоянное место жительства из Женевы, запомнился своим особым укладом жизни. Разместили нас в единственной гостинице курортного городка (естественно, в самом центре). Над входом — вывеска с экзотическим названием «Fouco». [23]

Оказались мы в этой гостинице по случаю проживания там бывших советских военнослужащих, грузин по национальности. Офицерская принадлежность позволила им проживать в гостинице и пользоваться ресторанным обслуживанием.

Их было шестеро, с характерными признаками мужской чести — бравыми усиками на кавказский манер. Лишь один, старший по возрасту, носил сталинские усы, а похожая на Сталина внешность подарила ему имя «Coco», произносимое ими с шутливым оттенком.

Эта шутка со временем обернулась слухом о том, что в Швейцарии в городе Невилль проживает сын Сталина — Яков. Немцы уже капитулировали, авторитет Советской Армии в Европе был чрезвычайно высок, и газеты на первых полосах печатали фотографии советских маршалов и военачальников. Местные жители решили часть «славы» присвоить и своему маленькому городку, в котором-де проживает сын самого Великого Сталина — Яков, бывший в плену у немцев и перебежавший в Швейцарию.

В городок стали приходить посылки и бандероли на имя Сталина, и долгое время багажное отделение станции было забито различными почтовыми отправлениями, пока Крупович не внес ясность в суть дела, и личность Сталина также быстро испарилась, как и возникла.

После полученного письма из Парижа Крупович побывал в Берне и через комиссариат интернированных и госпитализированных добился своего назначения на должность офицера связи. Вскоре он забрал свои вещи и поселился в тихом районе Берна на частной квартире.

Наше положение позволяло жить, не задумываться о хлебе насущном. Кроме готового стола в ресторане, мы еще получали двенадцать франков в месяц на карманные расходы. Когда Круповичу нужны были деньги, все наше денежное довольствие переходило в его распоряжение.

Энергия Круповича постоянно требовала участия в активной деятельности. Ему было в то время тридцать пять лет — возраст зрелого человека, за плечами которого была самостоятельная жизнь в Ленинграде, военно-медицинская академия, специальность нейрохирурга, практическая работа врачом на подводном флоте, война и плен. И в плену он не затерялся в общей массе людей, отличное знание немецкого языка, познания английского и французского, наконец, житейский опыт позволили занять ему место офицера связи.

Его принадлежность к военно-морскому ведомству Советского Союза с его жесткими кадровыми требованиями говорила о том, что он и здесь преуспел, пройдя через ячеи государственной безопасности и получив допуск в эти не каждому доступные заведения. Факты эти говорили о том, что Крупович понимал жизнь с самых разных сторон, знал пусковые рычаги и умело ими пользовался.

Мы были поражены его успехом: ведь все, что он сделал в Берне, он сделал сам, в чужом государстве, без связей и рекомендаций!

Его отъезд означал и то, что первые звенья нашей цепочки начали распадаться. Перед отъездом у него состоялся разговор с Павлом, он обещал забрать его в Берн при первой же возможности.

Хочу добавить о нем еще несколько слов. Многое стараюсь осмыслить и объяснить и где-то, не зная действительных фактов, могу в чем-то ошибаться. Дополнительные же факты из его следственного дела помогли бы точнее разобраться в одиозной фигуре Георгия Леонардовича.

Порой мне казалось, что именно близость к Круповичу и Иванову рикошетом ударила и по мне тем решением Особого совещания. Сравнивая свою жизнь после освобождения из плена с жизнью Круповича и Иванова, прихожу к выводу, что все время в Германии, как и в Швейцарии, был я неприметной и серой лошадкой, способной лишь тянуть воз и подчиняться командам. Изменить такое положение я не мог по многим причинам — был молод, неопытен и глуп. В их добром отношении была не заслуженная мною привилегия, они, такие заметные и авторитетные, оказывали покровительство мне, человеку простому и ничем себя не проявившему.

После отъезда Круповича у нас тоже произошли перемены: хозяйка гостиницы отказала нам в содержании. Нужно было искать новое место для жительства. Решить этот вопрос помог все тот же Крупович. Он приехал в Neuville и договорился о переезде к новой хозяйке, по соседству с гостиницей.

Немолодая Frau Loeb жила в хорошем двухэтажном особняке с красивым приусадебным участком. Многолетние деревья с густой кроной, кроме тени и прохлады, доставляли еще и эстетическое удовольствие. Территорию дома опоясывала ажурная, отлитая из чугуна, решетка, а на входных воротах красовалась, начищенная до блеска табличка: «Pansion Frau Loeb». Ярким ковром в саду рассыпались клумбы декоративных цветов — гордость хозяйки и двух дочерей — Марты и Эммы, девочек молодых, но не по возрасту солидных.

Разместили нас на втором этаже, в просторной спальне с двумя окнами в тенистый сад. Хозяйка и дочери просыпались рано — к девяти часам в столовой первого этажа накрывали на стол. Ударом гонга девочки приглашали «офицеров» к завтраку. Они помогали матери по хозяйству: занимались уборкой дома, приготовлением пищи, сервировкой и уборкой стола и другими работами во дворе. Когда требовалась мужская сила, мы предлагали свою помощь, и это вызывало благодарность фрау Loeb. Все было чинно, красиво и благородно; мама была довольна тем, что у девочек появилась такая компания молодых людей, на которую можно положиться во всех отношениях.

Вечерами чаевничали с хозяйкой и дочерьми и вспоминали прошлое, иногда играли в настольный теннис. Удивляла прыть в игре располневших девиц. В доме была небольшая библиотечка на немецком и французском языках, и среди книг я обнаружил «Войну и мир». Попытался заглянуть в немецкое содержание и к удовлетворению заметил, что многое понимаю без словаря, особенно тексты разговорной речи. Но прочитал лишь немного, больше тянуло к озеру.

Девушки любили наше общество, с удовольствием участвовали в разговорах. Иногда всей компанией приходили к берегу, где постоянно находилась лодка, любезно предложенная местным богатеем. Уезжали на несколько часов на зеленый остров, чтобы там покупаться и провести время.