Чтение онлайн

Рикард Скуглёф смеется:

— Я думаю, вам пора.

Помещение буфета в магазине «Иса», освещенное оранжевым плафоном, выглядит уютным и гостеприимным. Пахнет свежесваренным кофе, а кусочки тосканского торта приятно липнут к зубам.

Ребекка Стенлунд сидит напротив Малин и Зака, по другую сторону стола, покрытого серым ламинатом.

«При таком освещении она выглядит старше, чем есть», — думает Малин. Игра света и тени как будто добавляет Ребекке лет, выделяя почти незаметные морщины. Хотя, может быть, пережитое накладывает отпечаток на ее внешность — ведь такое не проходит бесследно.

— Это не мой магазин, — говорит Ребекка, — хотя владелец и позволяет мне делать все так, как я хочу. Среди магазинов такого типа наш самый доходный в Швеции.

— Retail is detail, [33] — замечает Зак.

— Именно, — отвечает она, и Малин опускает глаза.

Ребекка выдерживает паузу.

«Теперь ты собираешься с духом, — думает Малин, — делаешь глубокий вдох, чтобы начать рассказывать. Ты ведь никогда не отступаешь от задуманного, правда, Ребекка? Как тебе это удается? Как ты ухитряешься держаться намеченного курса?»

— Я решила для себя, что все связанное с родителями и моим братом Бенгтом осталось в прошлом. Что я выше этого. Я ненавидела своего отца, но однажды, сразу как мне исполнилось двадцать два, поняла, что не принадлежу ему и он не имеет права вмешиваться в мою жизнь. Тогда я бросалась в объятия любого парня, пила, курила, нюхала травку, слишком много ела, как будто нарочно изматывала свой организм. Конечно, я бы попробовала и героин, если бы не одумалась вовремя. Мне надоело быть злой, запуганной и недовольной. Это убивало меня.

— Вы решили для себя. Так просто?

Малин сама удивилась, как произнесла эти слова, точно в гневе или приступе зависти, и добавила, увидев, как смутилась Ребекка:

— Извините. Не думала, что это прозвучит так резко.

Ребекка сжимает челюсти, но потом осмеливается продолжить:

— Мне казалось, другого пути нет. Я решила для себя. Если вы меня об этом спрашиваете, другого выхода не было.

— А ваши приемные родители? — интересуется Зак.

— Я порвала с ними. Они — часть прошлого.

«Куда еще заведет нас это дело? — размышляет Малин. — Предстоит ли снова столкнуться с извращенной логикой чувства, по которой можно насмерть замучить человека и повесить его голым на дерево посреди равнины в мороз?»

Ребекка снова стискивает зубы, потом ее лицо расслабляется.

— Это несправедливо, я знаю. Они ни в чем не виноваты, но речь шла о жизни и смерти, и мне надо было идти вперед.

«Только так, — думает Малин. — Что там писал об этом Томас Стернз Элиот? „Not with a bang but a whimper“». [34]

— У вас есть семья?

«Хороший вопрос, — думает Малин. — Но в плохом контексте».

— Сын. Я поздно родила ребенка, мальчику сейчас восемь, и я живу ради него. А у вас есть дети?

— Дочь. — Малин кивает.

— Тогда вы понимаете. Что бы ни случилось, мы должны жить ради них.

— А как его отец?

— Мы в разводе. Как-то раз он поднял на меня руку. Думаю, это вышло случайно, дело было после праздника раков. [35] Но этого хватило.

— Вы поддерживали связь с Бенгтом?

— С братом? Нет, мы совсем не общались.

— А он пытался связаться с вами?

— Да, звонил как-то раз. Но я положила трубку, лишь только узнала его голос. «Тогда» и «сейчас» не должны больше встречаться. Вы не согласны?

— Не совсем, — отвечает Малин.

— А через неделю позвонила какая-то женщина, секретарь социальной службы, Мария, так звали ее, по-моему. И просила меня хотя бы поговорить с Бенгтом, если уж я не хочу с ним видеться. Она рассказывала о его депрессии, об одиночестве. По-видимому, она всерьез заботилась о нем.

— И что из этого вышло?

— Я попросила ее никогда мне больше не звонить.

— Один вопрос, и он тяжелый, — предупреждает Малин. — Ваш отец или Бенгт никогда к вам не приставали?

Ребекка Стенлунд становится на удивление спокойной.

— Нет, ничего такого не было. Иногда мне казалось, будто я что-то забыла, но нет, никогда…

Повисает долгая пауза.

— Хотя что я, собственно, знаю?

Зак поджимает губы.

— Вам неизвестно, были ли у Бенгта враги, такие, о которых нам следовало бы знать?

Ребекка Стенлунд качает головой.

— Я видела снимок в газете. Такое чувство, будто произошедшее имеет отношение ко мне, хочу я того или не хочу. От этого нельзя убежать, да? Как бы ты ни старался, прошлое тебя настигнет, правда? Словно ты привязан к столбу и способен двигаться, но никогда не сможешь освободиться.

— Кажется, вы все прекрасно понимаете, — вздыхает Малин.

— Он ведь был моим братом. Слышали бы вы его голос, когда он звонил! Это был голос самого одинокого человека на земле. И я захлопнула последнюю дверь.

— Ребекка, на кассу! Ребекка, на кассу! — раздается из микрофона.

— Что вы делали в среду вечером?

— Я была в Египте с моим мальчиком. В Хургаде.

«Загар оттуда», — догадывается Малин.

— Решились в последнюю минуту, этот мороз сводит меня с ума. Домой мы вернулись в пятницу.

Допив кофе, Малин встает.

— Думаю, это все, — бормочет она. — Нам пора.

Простил ли я тебя, сестра?

Все это началось не с тебя и закончилось не тобой, так есть ли мне что прощать?

Раскладывай же свои яблоки и дай своему ребенку такое воспитание, которого мы с тобой не получили. Дари ему любовь. Он плоть от плоти твоей.

Я не могу позаботиться о тебе, но я могу видеть тебя с высоты своего полета, куда бы ты ни направилась.

Я поглощал доброту Марии Мюрвалль, как скугахольмские бутерброды, копченую колбасу или несоленое масло. Я мылся, как она велела, гладил свои брюки, слушал, чему она учила меня, верил тому, что она говорила о человеческом достоинстве. Но о каком достоинстве можно вести речь после того, что случилось в лесу?