Зимовье зверей, Арбенин Константин Юрьевич

Зимовье зверей

Арбенин Константин Юрьевич

Шрифт:

1994

Пистолетное мясо

Чайки — вдогонку трамваю, Чайник — вдогонку пиву… Настигни меня у самого края Приятным расстрелом в спину, Чтоб я гордо раскинул бы руки И компасом истлел у порога. Обреки меня на безупречные муки — И этого будет так много! Этого много для иждивенца, Но мало для Рыцаря Лени. Веди меня плавно, как пленного немца, Поставь мне клеймо на колени. Наилучшее средство от солнца — Пулевые бестактные линзы. Прицелься и спрячь под прищуром эстонца Обиженный взгляд Бедной Лизы. Затвор — как запретную дверцу, Приклад — как предлог между делом. Назначь мне уютное место под сердцем — И я сам обведу его мелом. Для снайперов я — пистолетное мясо, Ценою чуть больше рубля. Этого много — для свинопаса, Но мало — для короля. Пусть полнокровие Луны Добавит блеска твоей короне, Лишь кровь стечет с клинка струны — Я стану принцем этой крови. В клубке трагических ироний Вновь хеппи-эндом бредит мир — Я стану принцем этой крови, Ты — королевой этих лир. На рок отвечать попсою — Признак прощального тона. Полей же меня неживою водою Из глаз Печального Дона. Но всех доноров со всей Ламанчи Не хватит, чтобы выплакать море. Первый пристрел, как обычно, обманчив, И лишь в третьем присутствует горе. Плесни же свинца мне из чёрного дота В походное сердце солдата. Того, что достаточно для Геродота, Мало, мало, мало для Герострата!

1995

Билль о правах

Ты увлекаешься Брюсом Ли, А я ценю блюзы Ри. Ты любишь, чтобы стены были в пыли, А я люблю вешать на пыль календари. Ты лезешь вон из кожи, А я смотрю тебе в рот. И непонятно, кто из нас идиот. Но — боже мой! — как мы с тобою непохожи, смотри! Пурпурный, серый бархат тебе не к лицу — На свадьбу выбери чёрный цвет. И в этом свежем виде выйди к венцу, Стряхнув пыльцу с изящных манжет. Не трогай скатерть — эти пятна лишь гриль Из полусонных толченых тел. Нет, это не паперть, здесь так танцуют кадриль, Здесь Билль о правах превыше всех дел. И мы с тобой станцуем им Билль о правах, Заткнув за пояс законодателей мод… Краплёный пот и пианино в кустах, Но стоит поменять места, Зажав уста, считать до ста — до ста… до ста… до ста… достаточно… цейтнот. Ты увлекаешься Брюсом Ли, А я ценю блюзы Ри. Ты любишь пейзажи, чтобы как у Дали, А я люблю дали и фонари. Ты только строишь рожи, А я в ответ кривлю рот. И наш союз с тобой — как тот бутерброд. Но — боже мой! — Как мы с тобою непохожи, смотри…

1991

Тюрьмы

Город устал, Город остыл, Город впал в забытьё. Веки твои наливаются ветром. Что впереди — всё твоё. А впереди — как всегда, километры дорог. Город у ног дышит… Видишь, как я задыхаюсь без времени, Стараясь забыть всё, что было до нас с тобою? Слышишь, как я прощаюсь с деревьями, Пытаясь понять, где в листве состоянье покоя? Но ветер срывает со стенок афиш заплаты, Ветер сбивает все точки отсчёта истин. Нам удалось совместить наши циферблаты, Но стрелкам никак не сойтись в самом главном месте… В городских кораблях — Только пустопорожние трюмы, На далёкой земле — Лишь подвалы, цинга и решётки… Что смогу я отдать? — Только тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы… Больше нет у меня Ничего-ничего за душою! Так что выучи вавилонский. Выучи вавилонский. Лучше выучи вавилонский, Выучи вавилонский: Этот язык нам полезней других досужих. Стаи борзых уже учуяли след весенний. Я никому, никому до утра не нужен — В этом моё и твоё навсегда спасенье. Ночь гасит свет, горизонт выпрямляет волны, Чайки по небу разбросаны, как листовки. Нашей Луне суждено догореть по полной, Но вряд ли мы оба вернемся в одни истоки. В городских кораблях — Невезения и авантюры. На далекой земле — Снегопады, цинга и решётки… Что смогу я отдать? — Только тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы… Больше нет у меня ничего-ничего за душою.

1995

Средневековый город

Средневековый город спит. Дрожит натруженный гранит. И ночь молчание хранит Под страхом смерти. Средневековый город спит. Унылый тусклый колорит Вам что-то эхом повторит — Ему не верьте. В библиотеках спят тома, От бочек пухнут закрома, И сходят гении с ума В ночном дозоре. И, усреднив, равняет тьма Мосты, канавы и дома, И Капитолий, и тюрьма — В одном узоре. Спит средневековый город Краков. Тихо. Тихо. Тихо. Тишь и тишина! В лужах — отраженье звёздных знаков. Полная Луна… Ах, эти средние века, Где одинаково горька Судьба партера и райка, Вора и принца, Где весь расчёт — на дурака, Где звёзды смотрят свысока И ни о чём наверняка Не сговориться. Мощеных улиц мишура, Крученых лестниц баккара, И небо в сером, и сыра Его закваска. Средневековое вчера — Невыносимая пора! Здесь всё как будто бы игра — Не жизнь, не сказка. Спит средневековый город Вена. Тихо. Тихо. Тихо. Тише, тишина. Улицы его чисты, как пена. Полная Луна… А завтра будет новый день, Тяжелый день, ужасный день — И самый мудрый из людей Узнать не вправе, Кому какой предъявит фант Страстей и судеб фолиант — Упавший с неба бриллиант В земной оправе? И вечность дальше потечёт, А многоточие — не в счёт, На что ей сдался пустячок В конце абзаца! Не дай вам бог, не дай вам черт, Не дай вам кто-нибудь еще На этом месте в это время Оказаться… Спит средневековый город Бремен. Тихо. Тихо. Тихо. Тише, тишина! Тенью на камнях застыло время. Полная Луна…

1993

Джин и Тоник

Он ревновал её к дождю И укрывал джинсовой курткой Её июневые кудри, А зонтик прижимал к локтю. День дожидался темноты, Жизнь начиналась с середины, И закрывали магазины Свои разнузданные рты. Ветра стояли на своём, Шатая цепь священнодейства, И пошлое Адмиралтейство Сдавало ангелов внаём, Но вместо звёзд их берегли Два добрых духа — Джин и Тоник, И мир, казалось, в них утонет, Едва дотронувшись земли… А мне казалось, А мне казалось, Что белая зависть — не грех, Что чёрная зависть — не дым, И мне не писалось, Мне не писалось, Мне в эту ночь не писалось — Я привыкал быть великим немым. Он ревновал её к богам И прятал под мостом от неба, А голуби просили хлеба И разбивались за стакан. И плоть несло, и дух опять Штормил в девятибалльном танце — От невозможности остаться До невозможности унять. И вечер длинных папирос Линял муниципальным цветом, И сфинксов он пугал ответом На каждый каверзный вопрос. И, видно, не забавы для — По венам кровь против теченья. Миг тормозов — развал — схожденье… И снова — твердая земля. А мне казалось, А мне всё казалось, Что белая зависть — не блеф, Что черная зависть — не дым. И мне не писалось, Мне опять не писалось, Не пелось и не писалось — Я привыкал быть великим немым… И отступил девятый вал, И растворил свой сахар в дымке… К стихам, к Довлатову, к «Ордынке» Он вдохновенно ревновал, Но вместо рифм бежали вслед Два юных сфинкса Джин и Тоник, И воздух был упрям и тонок, Впитав рассеянный рассвет.

1996

По дантевским местам

Вначале было слово — и слово было Я. Потом пришли сомнения и головная боль. Тяжёлые ступени, холодная скамья И тихая война с самим собой. Водил меня Вергилий по дантевским местам. Сырые катакомбы, крысиные углы… Подглядывал Меркурий — из туч да по кустам, Шептал проклятья и считал стволы. Он говорил мне: «Не уходи!» Он говорил мне: «Не улетай!» Он говорил мне: «Слушай, отдай Свою душу в залог!» Он предлагал мне долгую жизнь, Он уповал на украденный Рай И обещал мне в этом Аду Жилой уголок. Потом настало чувство — и чувство было Ты. Ложь стала бесполезней, а боль — еще больней. Вольтеровы цветочки, бодлеровы цветы, И чёрный дым — от кроны до корней. Не требовал поэта на жертву Дионис. Года летели клином, недели шли свиньёй. Кумиры разлетались, как падаль, пузом вниз. И каждый бог нашёптывал своё. Один говорил мне: «Иди и смотри». Другой говорил: «Сиди и кури». А третий пускал по воде пузыри, Когда я жал на весло. Один предлагал мне хлеб и вино, Другой намекал на петлю и окно, А третий — тот требовал выбрать одно: Добро или зло! Но тут случилось чудо — и чудо было Мы. И я послал подальше всю эту божью рать. Я взял одно мгновенье у вечности взаймы — Я знаю, чем придётся отдавать! Измена на измене — мир прёт своим путём. Предвзятое как данность, и целое как часть. И Рай теперь потерян, и Ад не обретён — Всё только здесь и именно сейчас! …………………………………………………………….

1996

Конец главы

Тебя носило по городам, Тебя насиловала весна, Рассвет свободы тебе не дал, И вместо солнца взошла блесна. Блеснула вешенкой на ветру, Мелькнула пятнышком по среде, Кольнула кольцами под кору, И мы уже — никогда нигде не… Темнело пиво. Самогон крепчал. Тянулась речь на редкость благозвучно. И небу было даже не до туч, но Злопамятный уже штормил причал. Я совмещал скольжение по кругу С попыткой встать над миром вверх ногами. Мы шли навстречу, но не шли друг другу, — Мы выглядели рядом дураками. Я первый, ты вторая, Кто принял этот яд. Любовь не выбирают, Любимых не винят. Без лишних снов, без выходок из тел, Сосредоточив явь в открытой ране, Захлёбываясь в собственной нирване, Я прерывал теченье вечных тем. Ты примеряла кольца и темницы, Природу крыльев чувствуя плечами. Мы рассекали воздуха границы, Но контуров уже не различали. Я первый, ты вторая, Кто принял этот яд. Судьбу не повторяют, Забытым не звонят… Темнело пиво. Самогон крепчал. Назло врагам, на маленьком диване, Захлёбываясь в собственной нирване, Я постигал конечность всех начал. Мы бились лбом в раскрашенные стены, Отборный бисер разметав икрою. Мы вышли в звук, мы выдохлись из темы, — И разойдёмся братом и сестрою. Я первый, ты вторая, Кто принял этот яд. Любовь не выбирают, Любимых не винят.

1996

Судьба резидента

* * *

Родная! Ты помнишь своих героев? Я здесь, я веду свой незримый бой. Но рация снова вышла из строя, И вся надежда — на новую связь с тобой. Не верь никому — некрологи лживы! Я не погиб и не сдался в плен! Здесь мёртвый сезон, но мы всё еще живы — На невидимом фронте — без перемен. Родная, мой подвиг почти неизбежен, Мой мозг под контролем, мой нерв напряжён, А шифрограммы приходят всё реже, И только — наложенным платежом.

* * *

Есть подозренья, родная, что ночью Я вслух говорю на чужих языках. Но кто я и с кем я — не помню точно: Всё стерлось, даже линии на руках. Я помню только тебя, родную, И наших двух — или трёх? — детей. Я так скучаю, когда вхолостую Секс-бомбы падают мне в постель. Родная, эти мужские игры Отшибли мне память, хоть застрелись! Боюсь, что не вспомню ни физика Игрек, Ни русскую пианистку Икс!

* * *

Семнадцать лет — как одно мгновенье, Когда пули-дуры стучат об висок. На всякий случай я впал в забвенье И ампулу с ядом зашил в носок. Всё это ради тебя, родная! Но я заявить собираюсь для ТАСС: Я все позабыл, но я кое-что знаю! Скажи это Юстасу — он передаст. Родная, я все превозмочь сумею: Приказано выжить — отвечено «Есть!» Но военные тайны всё дешевеют, И скоро мне нечего будет есть.

* * *

Весна. А меня не пускают в отпуск За то, что я съел сверхсекретный пакет! А в гестапо вахтер отобрал мой пропуск — Это значит: обратной дороги нет! Родная, я весь на грани провала! На явках — засада! В квартире — завал! Еще один срыв — и пиши пропало!.. Но я не тот, за кого себя принимал… Родная! Alles! С меня довольно! Архивы — в урны, погоны — с плеч! Пошлём все к чертям — и уйдём в подполье Вдвоём с тобою, как щит и меч! Я прошу, хоть ненадолго…

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10-17

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Зимовье зверей

Арбенин Константин Юрьевич

Шрифт: