Чтение онлайн

… «Россия – страна печальных бесов, не лишённых юмора… (автор естественно пишет про интеллигенцию, не народную массу)…взаимное бесовство всё больше прозревается и становится социально утверждённым фактом… вижу вокруг себя воронов и вурдалаков в их прямо-таки хамски обнажённой ипостаси».

В романе де Сада героиня не поддалась! Она выстояла. Те, кто не поддался, за редким исключением в жизни – давно погибли. Лучшие из нас не выжили – пишет Виктор Франкль про немецкие лагеря в своей книге «В поисках смысла жизни». Те же, кто поддался – превратились в нежить, в бесов и чертей, ловко меняющих изгиб талии при обходе углов жизни. Этого маркиз де Сад не знал – ибо сам не поддался. Ведь он-то и был той самой Жюстиной-Софи. Если б поддался – не смог бы написать.

В русской жизни советская интеллигенция (в массе) поддалась, соблазнилась и из добродетельной Жюстины стала её сестрой жизненной процветающей Джульеттой, а то и прямо злодейкой мадам Дюбуа, понимающей своё падение, свою ущербность и от этого печальной, а порой и злой.

Увы! Ничто не ново под Луной. И то, что есть – уже было. Знакомые черты нежити с пониманием – это же «русский романтик» по Достоевскому, «Записки из Подполья». Тот самый русский романтик, который и философии высокой не чужд, и книги передовые читает, даже из запрещённых на полочке собирает… однако соседу горло за служебную льготу перекусит, и если потребует служба жизни – в Сибирь отправит вольнодумца, которого и любит, и уважает: со слезой, с тягостью в душе отправит, а после напьётся и будет каяться, будет кричать; как в «Бобке» у Достоевского: «Давайте разоблачимся! Разоблачимся!» Да разве вся наша сегодняшняя Гласность – не вселенский Бобок?

Но это те, что уже превратились в Джульетт, которые сегодня так бойко каются. А каково ещё сохранившим невинность? Тем, кто ею дорожит подобно героине де Сада, как им поступать? И как с ними поступит теперешняя жизнь? Невероятно поляризированная, жизнь, которая загнала в крайности излишнее количество свободного из образованных народу: большую часть в бесовскую крайность; меньшую – в прометеевскую, светоносную.

Надо отъехать далеко от России, чтобы в полной мере увидеть и оценить эти крайности. Изнутри не видно, голодный быт не даёт, всё застилает бытовухой, изматывающей душу. Надо выехать на Запад, туда, где усреднена, где крайности подрублены, и масса сгрудилась к нравственной середине: формальной благопристойности ритуальных, ханжеских отношений. Где нет сегодня Прометеев, разве что Люциферы небольшого калибра, и бесы тщательно свою природу маскируют гуманностью и либерализмом, мол, всякому позволено у нас мнение иметь, при этом своего не открывая мнения. Нет здесь, в мире западных демократий, черно-белого контраста стихий, гуляющих сейчас по России; смазана и пасмурна духовно-нравственная жизнь. Тут даже на добродетельную красотку Жюстину навряд ли кто посягнёт насильно: нравственность положено соблюдать. Одно слово- декаданс печальный века сытости. Тут не сбылось пророчество Рудольфа Штейнера про то, что в грядущем, лет через 50 (точно наше время) человечества в среднем смысле не станет: Скотоподобие и Богоподобие – два типа завтрашнего человечества. Невероятна дистанция меж такими типами!

Такое разделение, скорей, случилось в России, в той резкости нравственного бытия, в этой овеществлённости бесовства, поисков рая, спасения и каждодневного духовного натяжения на Прокрустовом ложе быта – большое разделение вышло в народе. На Западе бес неуловим, множественен, а добро расплывчато, лживо. Не принято, да и не надо, задаваться поиском смысла жизни, потому что считается жизнь вокруг – справедливой и безусловно правильной. В России бес очевиден. Добро и зло разделены грубо и зримо. А сделка с дьяволом, мамоной – проза жизни, так же, как поиск Бога и Спасения. Сама же жизнь непрестанно обличается, так что теперь любой из молодых людей в Русской действительности становится героиней де Сада, которой уготованы все испытания и все с ними связанные Мучительные Вопросы.

В этом Смысле книга «Злосчастия Добродетели» удивительно полезная книга. Ибо мудрость не в том, чтобы ответить на все вопросы, а в том чтобы правильно спросить! Про себя и свою судьбу. Про смысл иного существования. Про этот неведомый промысел Провиденции, который так удивительно и отчётливо проступил в России, сотворённый чиновной безликостью жизни! Ведь не свой же чиновник воплощает идеал! Но как?! Как промысел Господень доходит до конторской книги и дел, заведённых на живущих?! Какая великая тайна истинного плана жизни от нас закрыта в особом секретном Господнем сейфе, с которого Ангелом снимаются печати в наше апокалиптическое время. Когда приоткрываются обыкновенно смутные приказы и тёмные смыслом мифические циркуляры (мифы Небесной Канцелярии). Ведь суть жизни – овеществление мифа, в котором сталкиваются снова и снова, в очередном замесе времён Личность и Вожак со стаей позади; Господь и Сатана. Противоречие начал, сверкающее изображением жизни. И бездна внутри нас, на всех уступах которой идёт великая битва меж Альфа-обезьяной и Спасителем; Меж Любовью и Страстью; меж Всеми и Одним…

Кто знает, может, наше время и родит ту самую философию, о которой мечтал де Сад в начале книги, философию, способную рассеять темень Господних Промыслов в отношении нас Людей.

Предисловие и перевод Евгения П.Цветкова 1989 год.

Маркиз де Сад

Наша философия тогда бы восторжествовала по-настоящему, когда сумела рассеять темень путей и средств, какими Судьба пользуется для достижения своих целей, намеченных ею в отношении человека, и составить на основании увиденного некое руководство в поведении, которое бы объяснило, этому несчастному двуногому существу (вечной игрушке прихотей своенравной Фортуны, так деспотично направляющей его), как ему понимать судьбинские предписания; какой держаться дороги, чтобы избежать причудливых капризов этой роковой силы, которую называют двадцатью именами, а так и не нашли для неё точного определения.

Ибо если идти проторенными путями нашей морали, страшась преступить её предписания, вдалбливаемые нам со школьной скамьи, с неизбежностью придёшь к тому, что из-за испорченности других, на нашу долю останутся, увы, одни шипы и тернии; злодеи же увенчаны будут розами. И, разумеется, малодушные люди, лишённые глубинной добродетели и нравственного постоянства, способного возвыситься над раздумьями, вызванными таким печальным исходом, не соблазнятся ли они, рассудив, что лучше отдаться общему потоку, чем противостоять ему? Не заявят ли они, что добродетель, сколь она ни прекрасна, если она, увы, оказывается прискорбно слабой в борьбе с пороком, становится жребием худшим из всех, какой можно выбрать; и в век, столь извращённый, не верней ли будет поступать как все? Те же, кто поучёней, если хотите, злоупотребляя полученным знанием, не скажут ли они вслед за ангелом Жезрадом из Жадига, что, в сущности, нет Худа без Добра. А от себя добавят, что коль скоро суммы добра и зла равновелики в самом несовершенстве устройства нашего дурного мира, не следует ли поддерживать установившееся равновесие, чтобы злодеев и праведников было поровну. Ежели так, то по вышнему счёту не важно, кем станет тот или другой, злым или добрым: поскольку в глазах природы одинаковы, что добродетель, которая всегда страдает, что зло; а счастье и богатство соединены с пороком – насколько умней расположиться среди процветающих злодеев, нежели следовать гибельной стезе добродетели?!

Вот почему, так важно предупредить эти опасные софизмы философии, показать, что пример несчастной добродетели, явленный погрязшей в грехе душе, коль скоро в ней сохранилась кроха доброго, возвратить эту душу к добру стой же, если не большей уверенностью, что и обещание лавровых венков и самых лестных наград за путь праведности.

Без сомнения – очень жестоко изображать, как с одной стороны сонм бедствий обрушивается и терзает целомудрие нежной и тонкочувствующей женщины, которая превыше всего ставит свою добродетель; а с другой стороны все счастья мира, отпущенные тем, кто ею пренебрегает всю жизнь. Однако, если из наброска этих двух картин родится добро, стоит ли упрекать себя за их показ? Разве можно угрызаться, устанавливая суть, в которой для разумеющего, прочитавшего со смыслом, содержится урок великой пользы смирения перед начертанным Судьбой; участие в исполнении её самых загадочных прихотей, и роковое предуведомление в том, что часто лишь для того, чтобы нас призвать к исполнению своей воли, Небо карает того, из стоящих с нами рядом, кто лучше всех казалось бы этому Небу следовал.

Таковы чувства, побудившие нас взять в руку перо, и в рассуждении тех добрых намерений, что перечислены выше, мы просим читателя уделить внимание и одарить сочувственным интересом описание несчастий трагической и бедственной Жюстины.

* * *

Графиня де Лорсанж была одной из тех жриц Венеры, чье счастье и состояние появились благодаря обольстительной фигуре; бесчисленных плутней и беспутства; чьи титулы, какими бы помпезными они ни были, можно найти разве что в архивах Цирцеи, сотворённых на пару берущей наглостью и поддерживающей одаряющей её доверчивой глупостью. Брюнетка, очень живая, сложения изумительного, с тёмными и чрезвычайно выразительными глазами, обличающими проницательность, ум и выражением той особенной детской недоверчивости, добавляющей тонкую пряность нежным страстям и заставляющей домогаться с особой настойчивостью подобной женщины, в которой предполагают это свойство.

С другой стороны она получила самое блестящее образование. Дочь очень зажиточного коммерсанта с улицы Сент-Оноре, она воспитывалась вместе со своей младшей сестрой, моложе её на три года, в одном из лучших монастырей Парижа, где до пятнадцатилетнего возраста ей ни в чём не было отказано, ни в наставлении, ни в блестящих учителях, замечательных книгах, ни в собственных талантах. И вот в эту пору, роковую для целомудрия молоденькой девицы, в один день она всего лишилась. Ужасное банкротство швырнуло её отца в столь безжалостное положение, что единственно как он мог поступить, чтобы избежать зловещего рока, – это поспешно перебраться в Англию, покинув своих дочерей и жену, которая умерла от горя спустя восемь дней после бегства своего мужа.

Какие-то два оставшихся родственника рассудили будущее девиц и причитающуюся им долю в наследстве, составившую всего около сотни экю на каждую, и решили выставить их за дверь; отдав причитающееся, предоставить их самим себе.

Мадам Лорсанж, которую звали в то время Джульеттой и характер которой был уже тогда таким же, каким он стал в тридцать лет, когда она возникает в нашем повествовании, казалось ничего не чувствовала иного, кроме удовольствия от свободы; ни на минуту не задумалась она о тех жестоких обстоятельствах, которые разбили цепи и освободили её. Жюстина, её сестра, которой пошёл двенадцатый год, была нрава серьёзного и меланхолического; наделённая душевной нежностью, исключительной чувствительностью она не обладала ни умением, ни проницательностью своей сестры: была искренна, простодушна и чистосердечна. Из-за чего она попала позднее во многие ловушки. Она-то в полной мере чувствовала не в пример сестре весь ужас своего положения. И обликом она сильно отличалась от Джульетты, сколько в той было искусственности, манерности, кокетства, настолько в другой восхищение вызывала чистота, застенчивость, целомудрие. Вообразите вид целомудренной девы, с большими голубыми глазами, полными внимания и ровного света, с фигурой точёной и лёгкой, с серебристым звуком проникновенного голоса, с зубами белыми, как слоновья кость, и красивыми, чудесными, светлыми волосами – таков набросок этой маленькой чаруньи, чья простодушная грация и прелестные черты слишком превосходны и слишком изящны, чтобы кисть наша могла их изобразить по-настоящему.