Зловещий художник
Шрифт:
— Я тебе этого никогда не прощу.
Глава 4
Остаток дня я потратил на то, чтобы исправить катастрофу на холсте. Краски успели высохнуть, к тому же, местами мазки оказались такими щедрыми, что изменили рельеф. Нельзя было просто наложить сверху несколько слоев и на этом успокоиться. Пришлось изрядно потрудиться, осторожно отскребая с холста кровавые следы и только потом восстанавливая утраченное.
Я не мог понять, что на меня нашло совсем недавно. Конечно, приятней было свалить все на происки замковых призраков. Сам я с ними никогда не сталкивался. На моей памяти правдоподобных свидетельств об их существовании в замке тоже не было. Довольно странно, если учесть насколько богатая у него история. Но поверить, будто я сошел с ума или впал в какой-то экстаз совершенно не хотелось. В конце концов, потусторонние существа порой проявляют себя без предупреждения. На этом я более-менее смирился и с головой окунулся в работу. Не мог я позволить, чтобы лучший портрет моей кисти оказался безнадежно испорченным. Я проигнорировал гонг на ужин и отмахнулся от слуги, который пришел звать меня к столу. Было абсолютно не до еды. Да и попадаться на глаза домочадцам казалось преждевременным. Я дал им возможность за моей спиной вволю обсудить произошедшее. Ведь ни Годория, ни Мариос, конечно же, не могли смолчать. Что ж, я в очередной раз отличился и дал повод считать себя выродком.
***
По стенам спальни бродили алые лучи рассвета. Они разбудили меня и прервали смутные загадочные сны. Начинался новый день, и можно было надеяться, что он окажется лучше предыдущего. По крайней мере, хотелось на это рассчитывать. Ведь хуже было некуда. Тогда мне так казалось.
В столь ранний час весь замок ещё спал. Даже слуги пока не поднимались. В полной тишине я спустился в мастерскую. Накануне бросил работу над портретом лишь когда в глазах начало двоиться. Теперь, на свежую голову предстояло доделать то, что не сумел вчера. Естественный утренний свет — идеально. Я не только окончательно справился со вчерашним кошмаром на холсте — от него не осталось ни малейшего следа — но и довольно далеко продвинулся. Тетушка Годория на портрете хорошела и оживала с каждой минутой. Я даже нарядил ее в голубое платье, как ей хотелось. Чего ни сделаешь, дабы подлизаться к родне. Больше не тянуло с ней ссориться и доказывать свою правоту. Я не был виноват во вчерашнем дурацком инциденте и надеялся, что она это постепенно поймет. Наступил момент, когда я сделал все возможное, теперь только требовалось свериться с живой моделью и добавить последние штрихи. Я решил позвать саму Годорию. Часы показывали уже без четверти семь. Она была ранней пташкой, в отличие от большинства господ, ночевавших в замке. Обычно поднималась ни свет ни заря. Поэтому имелись все шансы перехватить ее до того, как она отправиться распоряжаться по хозяйству. Главное — уговорить снова позировать. А дальше окончательно помириться. Какая женщина не растает, увидев себя на портрете в самом лучшем образе? Идея казалась отличной.
Надо было спешить. Я покинул мастерскую и быстро поднялся по лестнице. По длинному коридору почти бегом добрался до спальни Годории. Деликатно постучал. Ответа не последовало и после повторного стука. Возможно, я опоздал, и она уже вышла из спальни? Я осторожно приоткрыл незапертую дверь. Из коридора можно было разглядеть изножье кровати. Судя по положению одеяла, тетушка мирно почивала. Будить ее я не решился, чтобы не вызвать новую бурю. Пришлось отложить трогательное примирение на потом. Возвращаться в мастерскую уже не имело смысла.
Замок потихоньку начал пробуждаться. На обратном пути в коридоре мне попался навстречу заспанный слуга. Когда я потом проходил мимо кухни, оттуда доносился приглушенный звон посуды и плеск воды. Я выбрался в парк через северный выход.
Сейчас парк принадлежал только мне и птицам, которые вовсю щебетали в кронах деревьев и цветущих кустарников. Не сосчитать, сколько часов я провел здесь. Парк был моим убежищем от бесконечных нотаций, нудных уроков и прочих неприятностей. Я знал здесь каждый уголок. Естественно, предпочитал дальние, непарадные части огромного пространства. Тут всегда можно было укрыться за густыми зарослями или в одном из павильонов и гротов, пока гувернер или ещё кто-то безуспешно меня разыскивал. И в детстве, и потом старинный парк иногда открывал свои тайны и секреты… Мне всегда было хорошо здесь, и время текло незаметно. Роса постепенно высохла под тёплыми лучами солнца, которое поднялось уже довольно высоко. День намечался ясный. Пора было возвращаться в замок, хотя бы позавтракать. Я неохотно оставил свой любимый приют и вскоре приблизился к северному выходу. Ещё на аллее ко мне кинулся слуга. Он казался испуганным, взъерошенным. Не похожим на пьяного, однако язык у него слегка заплетался:
— Где же вы ходите, господин Шэнс? Скорее! Там такое случилось!
Глава 5
Дверь в спальню тети Годории была распахнута, внутри целая толпа. Мне сначала показалось, что тут собрались все гости и постоянные обитатели замка. Хотя на самом деле присутствовали не все. Но это было неважно, столпившиеся в комнате люди воспринимались как безликий фон, я замечал их лишь каким-то боковым зрением, если так можно сказать. Знакомые лица даже не сразу распознавались. Настолько растерянными и непривычными они были. Взгляд любого вошедшего с порога притягивала кровать, на которой лежала мертвая женщина. Тетя Годория… Но как сразу принять и осознать увиденное? Тело — на самом краю постели, до пояса укрытое одеялом. Ночная рубашка испещрена кровавыми пятнами, шею пересекает рана, к которой прижато скомканное, насквозь пропитавшееся кровью полотенце. Подобное зрелище — это слишком, слишком неправдоподобно, несправедливо, неправильно для привычной действительности. Словно сцена из кошмарного сна, от которого избавишься, если вовремя проснешься. Однако кошмар происходил наяву, прервать сновидения невозможно, ночной бред стал реальностью. Кровавое полотенце вдруг тяжело шлепнулось на пол, с влажным, отвратительным звуком. Возможно, звук лишь померещился, став частью общей угнетающей обстановки. Кажется, померещилось не только мне. Отец, который и так уже стоял призрачно-бледный, пошатнулся.
— Тебе дурно?!
Дядя Трауб поддержал его и усадил в кресло. Разумеется, все, в том числе как раз появившийся доктор тотчас засуетились вокруг “бедняжки Лэнни”. Отец всегда отличался свойством притягивать общее внимание. Мне даже стало обидно за покойницу, о которой присутствующие в один миг словно позабыли. А ведь именно она была главным персонажем в драматичной сцене, разыгрывавшейся у нас на глазах. Безмолвным, неподвижным персонажем… И вот в ее сторону уже никто не смотрит. Хотя вполне объяснимо: людям ближе хлопоты над живым человеком, чем над мертвым телом, которое уже вычеркнуто из жизни. Готовность и желание отвлечься от ледянящего ужаса — так понятно и простительно.
Наконец все убедились, что легкое головокружение не представляет опасности и проходит с помощью ароматического спирта, холодной воды и мятных капель. А доктор приступил к тому, зачем его разыскали и вызвали — к осмотру убитой. Конечно же, Годория была убита. Разве возможно самостоятельно нанести себе подобную рану? . Да и с какой стати Годория вдруг решила бы полоснуть ножом по собственному горлу? К тому же, ни ножа, ни какого-то другого орудия в спальне не нашлось. Значит, его унес с собой убийца. Именно такая мысль напрашивалась.
Судя по всему, доктор был растерян и шокирован не меньше остальных, однако старался сохранять невозмутимость, что ему почти удалось.
— Думаю, это произошло часа три-четыре назад, — сказал он, распрямившись. Ему пришлось опуститься на колени, чтобы поближе осмотреть тело убитой.
— То есть рано утром? — спросил дядя Мариос.
— Вероятно. Но все пока предположительно. Я ведь не специалист. Полицейский врач определит точнее. За полицией уже послали?
— Да.
— В таком случае, дождемся их представителей. Здесь ничего нельзя трогать. А пока следует выйти из комнаты и закрыть ее на замок.
Глава 6
Когда случается трагическое происшествие, на первых порах кажется, что жизнь уже не будет прежней и ее течение изменится. Мелкие детали, составляющие повседневность исчезнут сами собой, все смешается и переменится навсегда. Однако на самом деле проходит совсем немного времени, и все более-менее возвращается к привычной рутине.
Окровавленное тело осталось наверху в запертой на ключ спальне. А мы собрались в столовой за завтраком, пусть и с запозданием. Все, кроме отца, который все еще плохо себя чувствовал и прилег в своей комнате. Я сильно проголодался, но не решился отдать должное нежной телятине и салату из парниковых овощей. Это выглядело бы неуместно. А меня и без того считали бездушным и циничным созданием. Сидел, согнувшись над тарелкой и вяло ковырялся в ней вилкой. Мои мысли хаотично перетекали туда-сюда, путались и сплетались друг с другом… Подумалось, что тетя Годория сейчас непременно сказала бы:
“Шэнс, если будешь так сутулиться, то скоро обзаведешься горбом! Сядь прямо”.
Ее замечания преследовали меня с раннего детства. Я часто злился в ответ. Но в сущности она оказалась единственным человеком, которому было не все равно, что из меня получится… Именно она первая заметила, как мне нравится рисовать и пригласила довольно известного художника в учителя. “Должен же этот ужасный ребенок хоть чем-то интересоваться!” — говорила она…
Конечно, аппетита больше ни у кого не было, за столом царило тягостное молчание. Наконец его прервал Трауб:
— Надеюсь, Лэнни скоро станет лучше. Я очень беспокоюсь за него.
— Да, лишь бы он не заболел всерьез, — поддакнул Мариос.
Отвлекусь на минуту и поясню, что старшие братья всю жизнь опекали младшего. И не только они — его баловали родители до своей ранней смерти, родственники, друзья, прислуга. Мне доподлинно известно, что когда по завещанию деда моему отцу достался главный фамильный замок, никто не только не возмутился, но даже не удивился. Словно такой порядок наследования был в порядке вещей. Главный приз должен был достаться всеобщему любимцу, младшему внуку. Впрочем, старшие братья тоже не были обижены в завещании, каждый получил значительную долю недвижимости и капиталов семейства Ровенгросс.