Чтение онлайн

— Понятно. Эти сведения нужно будет уточнить.

Обогнув замок, мы довольно скоро оказались у кованых ворот. Сейчас они были заперты, привратник лишь пропустил экипаж, в котором приехали следователь и помощник. Зиммель, задрав голову, внимательно рассматривал высокую изгородь. Ту самую знаменитую кованую изгородь, которая с незапамятных времён защищала замок Ровенгросс. На первый взгляд это было элегантное произведение кузнечного искусства, поражающее изысканностью декора. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что все эти изысканные завитушки, металлические соцветия, листья и стебли покрыты острыми шипами. Даже прикоснуться к ажурной решетке рисковано. Не говоря уж о том, чтобы попытаться перелезть через нее. Такое сооружение позволило отказаться от рва с водой. А самый верх изгороди и вовсе выглядел крайне угрожающе, ощетинившись заточенными на концах прутьями.

— Да уж, вряд ли кто-то посторонний рискнёт пробраться в замок без приглашения, — подвёл итог молчавший до сих пор письмоводитель.

Нам пришлось потратить много времени, чтобы обойти всю огороженную территорию вокруг замка. Нигде ни малейших следов вторжения, ни одной лазейки.

***

Доктор Бэнчер не ошибся в своих прогнозах. Не зря же столько лет пользовал наше семейство. Отец проснулся ближе к вечеру, отдохнувший и относительно бодрый, насколько это вообще возможно в сложившихся обстоятельствах. И сразу стало понятно, кто хозяин в замке, пусть и бывает тут в лучшем случае несколько раз в году. Он немедленно распорядился насчёт похорон. Их решено было провести послезавтра, тридцать первого числа, чтобы не совпало с предстоящим днём рождения. Тогда же он велел привести в порядок комнату покойной и ее саму.

— Но ведь следователь просил ничего не трогать... До того как приедет полицейский врач, — осмелился подать голос я. И вызвал настоящую вспышку гнева.

— Я сам потом разберусь с этим деревенским сыщиком! Мы не можем оставлять несчастную Годди в таком положении. Она этого не заслужила!

Горничные и слуги заметались по лестницам и коридору, и через некоторое время спальня обрела пристойный вид. Засохшие пятна крови исчезли, причесанная, тщательно омытая и благоухающая духами покойница в роскошном платье теперь мирно лежала на шелковом покрывале, окружённая цветами. По всей комнате тоже были расставлены большие вазы с цветами и тазы со льдом. Комната превратилась в роскошный футляр для красивой куклы, которая совсем недавно была живой женщиной.

Потом мы собрались в маленькой гостиной на втором этаже. Здесь очень уютно, стены обиты зеленым шелком, под ногами мягкие ковры. С трудом верилось, что немного часов назад в доме свершилось кровавое преступление.

Обсуждать случившееся никому не хотелось, но и разбредаться по разным комнатам тоже не тянуло. В тесной компании все же можно чувствовать себя уверенней и безопасней, чем в одиночестве. Все занимались кто чем. Мать вышивала, маркиза Бринсен листала альбом, доктор делал пометки в толстом блокноте, кузина что-то читала, кузен просто сидел, уставившись на старинные гравюры, украшавшие стену напротив. Братья тихонько переговаривались. Я по своему обыкновению забился в угол и уже подумывал о том, как бы выбрать удобный момент и всё-таки улизнуть к себе до ужина, когда в гостиную зашёл наш дворецкий Роксен. По его лицу буквально читалось, что он принес некую важную весть.

Дворецкий приблизился к моему отцу и почтительно произнес:

— Прошу прощения, господин граф. Могу ли я ненадолго переговорить с вами наедине?

Отцу явно не хотелось никуда перемещаться, однако он согласился:

— Хорошо, пойдёмте в мой кабинет.

Вернулся минут через десять. Уже с порога громко воскликнул:

— Шэнс, что за ерунда? Ты в седьмом часу был в спальне тети Годории? Это правда?!

— Только этого не хватало!

Трауб расхаживал от стены к стене, отец и Мариос расположились в креслах.

Я стоял возле камина, словно приговоренный к сожжению, хотя мог бы присесть в одно из свободных кресел. Однако не решился. Я вообще чувствовал себя так, будто попал на какое-то судилище, хотя и не знал за собой ни малейшей вины. Слова, прозвучавшие в гостиной, казались нелепыми и беспричинными. Однако окружающие сразу восприняли их всерьез. Это стало очевидно. Как будто мало других неприятностей! То есть "неприятности" — конечно, слишком слабое определение. Врагу не пожелаешь такого.

К счастью, участников этого разговора-судилища было немного. В просторной комнате, которая до сих пор считалась кабинетом отца, несмотря на то, что хозяин туда давно не заглядывал, нас было лишь четверо. Отец нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Сколько можно ждать? Где же этот…

И “этот” появился, после осторожного стука в дверь получив разрешение войти.

Я узнал слугу, который попался мне в коридоре накануне. Теперь он уже не казался заспанным и вялым. Совсем наоборот.

— Что ты рассказал полицейскому следователю? — спросил отец.

— Извиняюсь, господин граф. Я не хотел ничего плохого. Но когда он собрал нас в холле и начал выспрашивать… Где уж было ему противиться и скрытничать. Господин Зиммель видит людей насквозь. Быстро вытянул из меня, что я рано утром встретил вашего сына… В коридоре возле спальни покойной госпожи Годории.

— Это все?

— Ну, я ещё вспомнил, что издалека видел… видел как он закрывает ту самую дверь в спальню. А потом — как вытирает руку.

— Шэнс?!

Отец резко обернулся в мою сторону.

— Я… я просто заглянул в комнату. Не заходил туда. А руку вытирал… кажется, заметил, что испачкался краской. С утра работал над портретом.

Слуга искоса наблюдал за мной. На лице этого парня под маской почтительности явно проглядывало острое любопытство и даже усмешка. По крайней мере, лукавство. Вероятно, он был не прочь оказаться в центре событий и преисполнился собственной важности.

— Ты знаешь точное время? Когда это было?

Я ответил первым:

— Вышел из мастерской без двадцати семь. Примерно.

— Да-да, так и есть, — вставил слуга. — Я тогда поднялся на третий этаж. Перевесить портьеры в угловой комнате. Накануне дворецкий велел. А я не успел. Поэтому с утра пораньше отправился туда.

— Все понятно.

Мне тоже окончательно стало понятно: именно меня подозревают во всех грехах. Это казалось невозможным, диким, несправедливым, будто творилось с кем-то другим. Но другого обвиняемого не намечалось.

— Что вы сейчас подумали?! — выкрикнул я. — Я тут ни при чем!

Проигнорировав мои слова, отец вновь обратился к слуге:

— Ты кому-нибудь, кроме следователя, успел разболтать?

Тот невинно захлопал глазами.

— Что вы, господин граф. Разве я не понимаю: о таких вещах надо помалкивать. Я бы не осмелился. Никто и не слышал, кроме господина дворецкого. Следователь сразу завел меня в отдельную комнату и допрашивал уже наедине. Совсем замучил своими хитрыми вопросами. Сыщики, они это умеют.