Чтение онлайн

— Хорошо, — крепко подумав, не стал отнекиваться он, — есть фокус простой и дюже полезный, и все наши его умеют. Но и работает он только с обычными людьми, магов на него ловить даже не думай! Вот смотри: человека чем-то сторонним нам, домовым, напугать сложно, во-первых — чем именно пугать-то, ну не пистолетом же, а во-вторых — вдруг он этого не боится, вдруг он смелый или выпимши? Вдруг он засмеётся, если я ему пистолет покажу? Ну, просто не поверит в него, да и всё тут!

— Ну да, — согласился я и заулыбался, вообразив себе эту картину, — я бы тоже в домового с пистолетом вряд ли бы поверил, это уж точно. Хотя насчёт топора уже не уверен. С топором вот тебя себе представить, да ещё в темноте — слушай, внушает!

— Так что пугать человека чем-то явным нельзя, — пропустив мои слова мимо ушей, продолжил Тимофеич, — потому что это уже не испуг, это уже угроза будет, а с угрозой люди борются, они к этому привыкшие, жизнь потому что у всех такая. А потому не пугать человека надо, надо помогать ему пугаться, и не внешнего чего, а внутреннего, того самого, что внутри у него сидит, понимаешь? Нужно вытащить из него самый большой его страх наружу, и вот тогда он проникнется, вот тогда он заверещит! Особенно, если рядом нет никого, когда никто не отвлекает — вот тогда пробирает до печёнок!

— Ого, — уважительно покрутил головой я, — да ты прям психолог! И как это сделать?

— Глаза — зеркало души, — обрадовал меня откровением Тимофеич, — так что всё через них, княже. И не давить надо, не лезть в чужую душу с грязными сапогами вместе, как вы это привыкли делать, а отражать, понятно? Страхи, сомнения, всё это надо отразить и усилить, да не один раз, а много, вот как будто два зеркала друг напротив друга поставили, вот так и сделать!

— Так вам же показываться людям запрещено, — вспомнил я, — перед смертью только, как же ты фокусничаешь-то?

— А очень даже просто, — подмигнул мне Тимофеич, — сначала тенью шерстяной прошмыгну где-нибудь по краю зрения, крысой мелкой аль пауком большим, этим уже немножко напугаю, внимание привлеку, а когда человек обернётся, чтобы в темноту посмотреть, вот там-то я его взгляд и поймаю, вот там-то уже не он в бездну, а бездна в него поглядит! И вот тогда редко кто, княже, портки сухими сохранить умеет!

— Жесть какая, — обалдело проговорил я, представив себе всё это, а потом тут же вцепился в Тимофеича, — слушай, научи, очень надо!

— Да тут не учить, — досадливо махнул рукой он, — тут показывать нужно! Словами долго, а так раз — и всё поймёшь, и сам тут же сможешь! Только ты как, сдюжишь ли, не будешь на меня потом оглядываться-то? Очень бы мне этого, княже, не хотелось, с этим лучше к Никанору, ему-то всё равно. Ему-то, скажем прямо, на твои чувства наплевать просто.

— А ты легонько, — решился я, — не в полную силу! Научить только!

— Ну, хорошо, — с сомнением проговорил Тимофеич, глядя на меня, — княжье слово крепко! Ну давай, смотри в оба!

И я сделал так, как он просил, и вот мы замерли друг напротив друга, и сначала не было ничего, мой взгляд его не пробивал, действительно, как в зеркало гляделся, так что мы просто сидели и пялились один на другого, как два дурака, но потом, когда я моргнул, Тимофеич изменился слегка, да почему слегка, здорово он изменился, и изменился так, что захотелось мне тут же дать ему по башке и отпрыгнуть от него подальше, потому что — ну невозможно же! И озноб меня продрал, и ладони вспотели, и холодом по спине повеяло, и в животе то же самое, в общем, всё вместе.

— Хе-хе-хе! — закатился дробным смешком Тимофеич, мгновенно становясь самим собой, — это вот этого ты, значит, и боишься? Никогда бы не подумал! Видал я, значит, много чего, но вот такое — в первый раз! Уж до чего потешно-то было, княже!

— Фу-ух, — с большим облегчением выдохнул я, немного всё-таки отодвигаясь от него, — вот ведь чёрт… Привидится же! Как ты это из меня вытащил-то?

— Посмотрел, — начал загибать пальцы Тимофеич, — отразил и усилил, а дальше уж ты сам, а потом снова я, и так по кругу, и снова, и снова, ну ты что, разве не понял ничего?

— Понял, — и меня ещё раз продрал озноб, — дурное дело нехитрое, оказывается.

— Ну, а я чего говорю! — обрадовался Тимофеич, — только ты, княже, этим не злоупотребляй, а если и делаешь, то на полшишечки разве, вот как я сейчас с тобой! Тут ведь впечатлительному человеку и с катушек слететь недолго, вот что я тебе скажу!

— Фу-ух, — снова выдохнул я, ещё раз вздрогнув, — спасибо, научил.

— Пожалуйста, — всё ещё улыбался Тимофеич, — только Никанору ни слова, ладно? Вот начнёт он тебя учить чему-нибудь этакому, так ты прикинься валенком, мол, не знаешь ничего, и хорошо будет! Тем более, он ведь вдруг покажет тебе ещё такое, чего я не знаю, а ты и тому научишься, и этому, и будешь совсем молодец!

— Так и сделаю, зуб даю, — согласился я с ним, а потом в больших сомнениях произнёс, — и всё-таки это не то, Тимофеич. Нет, это хорошо, это полезно, и это первая моя настоящая магия, наверное, но всё равно не то.

— Так какого ж тебе ещё рожна надо? — удивился старшина, — я по-другому и не умею вовсе!

— Катерина Петровна, — напомнил я ему, — я ведь тогда на неё не смотрел, я ведь тогда взгляд в сторону отвёл, хватило же ума. Игумнов тоже ко мне спиной стоял, и страхов моих никто из меня наружу не тащил — а всё равно, ну ты вспомни, вспомни, как оно было!

— А! — хлопнул себя ладонью по лбу Тимофеич, — вот блин! Так ты совсем ничего не понял, что ли? Ведь ты же умеешь!

— Что я должен понять? — устало посмотрел я на него, — что именно? И не умею я ничего абсолютно, пойми ты это. Могу жечь, могу огонь в себя пускать, могу пощёчины кошачьи отвешивать, и на этом мои умения всё. Вот ты со мною — княже, княже, ты со мною, как с понимающим, а со мной как с дураком надо, то есть всё разжевать и в рот положить, понял теперь?

— Понял, — хихикнул Тимофеич, — как не понять! И вот что я теперь скажу — выйдет из тебя толк, княже! Ты ведь сначала делаешь, а потом просишь объяснить, было бы много раз хуже, если б наоборот!

— Комплименты в сторону, — потребовал я, — к делу давай!

— К делу так к делу, — согласился домовой и задумался, а потом осторожно начал меня выспрашивать, — а ты, когда в грузовике этом мусорном ехал, ты силу в себя пускал ли?

— Ну, да, — мне даже напрягаться не пришлось, чтобы вспомнить свои ощущения, — плоховато мне стало, вот я в себя огонь и пустил, а то зла не хватало. Но наружу я ничего не выпускал и не прижигал никого, если ты об этом.

— Об этом, об этом, — утешил меня Тимофеич, — а те двое, что с тобой ехали, они за дорогу вашу недолгую что, сильно переменились ли? Ну, в своём к тебе отношении?