Чтение онлайн

Бесстыдно покачивая бёдрами, к Гюлиму приблизилась обнажённая женщина. Увидь её кто-то из пастухов или кочевников, то назвали бы её алья или абасса. Птичьи лапы, которыми заканчивались её стопы, цокали по камню изогнутыми когтями. В синих, раскосых глазах отражались язычки пламени. Она подошла со стороны спинки, наклонилась, полной грудью мазнув хафаша по впалой щеке. Унизанные цепочками и браслетами руки обвили его шею. Расправив сложенные за спиной чёрные крылья, она окутала ими кресло будто плащом. Смуглое лицо Гюлима изрезанное глубокими морщинами задумчивости, хранило сосредоточенное выражение. Крылатая недовольно вздохнула.

— Я обо всём позаботилась. Я немного подлечила твоего зяблика и отдала лекарям. Он в надёжных руках. Ты — доволен?

Гюлим молчал.

— Ты так уверен, что пророчество слепой ведьмы завязано на нём? — она снова вздохнула.— Стена — рухнет. Нигде не говорится, что именно твой мхаз обрушит стену. И о какой стене речь?

Гюлим молчал, продолжая смотреть на сморщенные головы в коронах.

— Или тебя заботит другая часть предсказания, где говорилось о предательстве? — вкрадчиво спросила абасса, силясь заметить перемены в его лице.

Перемен не было, но хафаш вдруг сказал.

— Я вижу в том мхазе огненные отблески великих потрясений, которые шагнут в этот мир. Что же до пророчеств, я не верю в их неодолимую силу. Какой от них толк, если всё предопределено?

Казалось, глаза абассы сверкнули. Или то просто отблеск лампад.

— Пророчества верны или же лживы,— она опустила голову, мазнув иссиня-чёрными волосами с вплетёнными перьями и украшениями по плечу.— Не вступив в войну — не вкусишь горечь поражения. Не повернувшись спиной — не познаешь предательства…

— К чему ты говоришь это? — красные глаза хафаша скосились на женщину и сощурились, он напрягся.— Уж не отговариваешь ли от задуманного?

— Отговорить? — печально поджав губы, абасса покачала головой.— Ты никогда не сойдешь с тропы сражения, а за твоей спиной всегда будет твоя тень. Слова слепой ведьмы лишь слова и только ты можешь превратить их в пророчество!

— И я это сделаю! — Гюлим выпрямился.— Мир узнает, какой приговор написан ему на моём мече. Я пройду весь Атраван из конца в конец, с Полуночи на Полдень и с Заката на Восход. Царство Саракаша восстанет вновь во славе своей. Умрет и сгорит все, что не покорится.

Абасса нахмурилась и отстранилась от него. Цокая по камню когтями, она подошла к постаменту с головами царей, вальяжно и властно опустила ручку с короткими, но острыми коготками на череп с иссохшими патлами. Сказала тихо.

— Покорятся тебе, Мустафа, но зачем тебе знамёна, давно обращённые в пепел? — и продолжала, видя, как меняется лицо Гюлима.— Прошедшее — прах. Оно неотличимо от песка под ногами. Царство Саракаша осталось позади, мёртвые владыки ушли в прошлое. Но ты — жив. И ты не меч в руках истлевших царей.

— Предлагаешь мне забыть о клятве?

Голос его звучал тихо и хрипло, будто выходил из лёгких мертвеца, но глаза засветились. В этом алом свете угадывалось пламя пожаров, в них горели города и целые царства.

— Будь осторожна. Я убивал за меньшую дерзость.

— И ты убьёшь меня? — она распахнула свой плащ из крыльев, представая в ослепительной наготе, подошла ближе, покрутила плечиком, будто дразня.— Обескровишь?

Лёгкая улыбка скользнула по полным губам абассы и тут же истаяла. Она знала, как опасна её кровь для хафаша.

— Мы живы, пока мы помним. Мы строим настоящее на костях прошлого, а не возрождаем его. Ты — настоящее, Мустафа! Или мне называть тебя Марустаф?! Ты сделал большее для своего владыки, чем сделали все слуги ушедших царей! Разве ты не достоин большего?

Несколько долгих ударов в сердце он смотрел на неё, потом хлопнул по подлокотнику кресла рукой. Посыпалась мелкая пыль, дерево жалобно затрещало. Он поднялся, выпрямился во всём своём мрачном величии и богатырском росте.

— Я создан для сокрушения людей и народов, вставших у меня на пути! И я беру себе то, что мне больше по нраву! Править камнями и песками, бить плетью рабов и собирать подати...— его белые зубы обнажились в брезгливом оскале.— Избавь меня Ночь от такого!

— Тогда подчини себе и землю за песками и камнями, сокруши их царей! Ты не погонщик рабов и не сборщик податей. Ты вырвал себе власть и только тебе носить венец из костей поверженных!

Абасса прильнула к нему, прижала узенькие ладони к широкой груди. Добавило тихо, заглядывая в глаза снизу вверх, пытаясь прочесть по ним его мысли.

— Только не делай Войну своей невестой. Она предаст тебя, как предала когда-то, разбив сердце копьём твоего врага...

— Лиллис…— впервые за весь разговор Гюлим назвал абассу по имени, его пальцы впились в её подбородок, он наклонился к её лицу так близко, что чувствовал её горячее живое дыхание.— Орел не станет сидеть в гнезде всю свою жизнь. Он должен взвиваться за облака, чтобы ринуться на добычу…

Она прикрыла глаза. Его ноздри раздулись, затрепетали, ловя её запах…

Лёгкий шорох у входа заставил его обернуться. В десятке шагов, в дверном проёме стоял слуга. Хафаш, но из младших, прошедший обращение совсем недавно, что выдавала мертвенно бледная кожа. С явной неохотой Гюлим разжал пальцы, освобождая абассу.

— Хозяин,— слуга согнулся в низком поклоне.— Мургу Мулфак ждёт.

***

— Наглис, эламеи, абассы, хафаши из кланов Меча, Чаши и Красной Луны,— гнусаво проговорил Мургу Мулфак, растягивая слова.— Изгои, спесивицы, шакалы пустыни. К чему вам этот сброд?

Мургу Мулфак был хафашем, проклятым мертвецом, пьющим кровь у живых. В прошлом воин, как всё окружение Гюлима, ныне шпион, играющий роль купца, или купец, занимающийся шпионажем — трудно сказать, что ему ближе. Выглядел он в соответствии с образом. Халат из золотистой парчи, пёстрый шелковый тюрбан, грудь, сверкающая золотыми украшениями. В унизанных перстнями пальцах сухо постукивали янтарные чётки. Ростом Мургу (если без тюрбана) едва доставал макушкой до луки седла. Обладал непомерным упорством и целеустремлённостью, с которыми опровергал миф, что хафаши не могут толстеть. Выглядел он впрочем, не толстым, а отёкшим, но желающих с ним спорить не находилось.

— Сотня воинов,— обронил Гюлим.— Пусть даже слепленных из помёта, но под рукой, лучше сотни воинов из железа, но далеко.

— Это значит,— протянул Мургу, словно пробовал слова на вкус и, судя по кислой мине, он ему не понравился.— Вы твёрдо решили начать войну…

— Разумеется! Ты, я вижу, этому не рад?

Шутливый тон вопроса не мог обмануть Мургу, ясно почуявшего угрозу. Он облизнул полные губы, спросил:

— Но с чем? Как они будут воевать? Во всём мире не найдётся вещи способной их объединить, не говоря уж о том, чтоб заставить сражаться за что-то кроме своих шкур.