Чтение онлайн

— Доктор Линднер?

— Да, Лора. Что случилось?

— Я уже несколько часов пытаюсь до вас дозвониться.

— Мне очень жаль. Но что же случилось?

— Я не знаю. Я просто хотела поговорить с вами.

— О чем?

— О том, что я чувствую...

— И что же вы чувствуете?

— Я боюсь.

— Боитесь чего?

— Не знаю. Просто боюсь. Ничего определенного — просто всего... Мне трудно быть одной.

— Но большинство других ночей вы проводите в одиночестве, разве не так?

— Да... Но сегодня я чувствую себя как-то по-другому.

— Почему?

— Ну, из-за одного обстоятельства. Вы не в Балтиморе.

Настала тишина, так как я ждал, что она скажет дальше.

— И потом, — сказала она, — мне кажется, вы сердитесь на меня.

— Почему вы так думаете?

— Это из-за моего поведения сегодня. Я знаю, это было нехорошо с моей стороны. Но я ничего не могла с собой поделать. Меня как будто подстрекало что-то внутри меня.

— Что же это было?

— Я не знаю. Я этого еще не поняла. Что-то...

— Давайте поговорим об этом в понедельник, — сказал я.

Снова тишина. Я услышал какой-то отдаленный звук, в котором, казалось, различил ее крик.

— Вы меня прощаете? — услышал я всхлипывание.

— Мы разберем все, что произошло в этот час, в понедельник, — сказал я, пытаясь найти выход из этой неловкой ситуации. — А сейчас вам лучше всего лечь спать.

— Хорошо, — сказала она кротко. — Извините, что я побеспокоила вас.

— Никакого беспокойства, — сказал я, — Спокойной ночи, Лора, — и я с облегчением повесил трубку.

В пятницу днем я отчитал лекцию и вернулся в свой номер, чтобы немного соснуть перед тем, как начнется мой выходной с обедом в любимом ресторане и долгожданным вечером в театре. Я принял ванну и лег в тихой комнате. Только я задремал, как зазвонил телефон. Звонила моя жена из Балтимора. Она сказала мне, что Лора перерезала себе вены: мне лучше вернуться и побыстрее...

Я и врач сидели в углу комнаты и шепотом разговаривали. На кровати шумно дышала Лора, которую нам с трудом удалось успокоить. Даже в неярком свете можно было заметить, как она бледна. Я видел легкую белую линию, очерчивающую ее губы. На одеяле лежали ее вялые руки. Белые бинты на ее запястьях как обвинение приковывали к себе мое внимание. Время от времени ее руки вздрагивали.

— Я сомневаюсь, чтобы это была серьезная попытка, — говорил мне врач, — хотя, конечно, трудно сказать наверняка. Это гораздо труднее, чем можно подумать, — уйти из жизни. Нужно этого действительно хотеть — хотеть достаточно сильно. Не думаю, что она к этому стремилась. Порез на левом запястье не очень глубок, а на правом — почти царапина. И крови было не очень много.

— Я думаю, вы приехали очень быстро, — сказал я.

— Довольно быстро, — ответил он. — Все произошло так: сразу же после того, как она перерезала себе вены, она начала кричать. Немедленно прибежал сосед и тут же позвонил мне. Мой офис — в том же доме, на первом этаже, и как раз так получилось, что в это время я был там. Я бросился наверх, взглянул на запястья, увидел, что порезы не глубокие, и ...

— Она резала лезвиями? — прервал его я.

— Да, — сказал он и продолжал,— потом я наложил пару жгутов, позвонил в больницу, куда собирался ее отправить, и вызвал скорую. А потом приехал к ней сюда. К этому времени ей уже наложили швы в отделении несчастных случаев. Она все еще была очень возбуждена, поэтому я решил подержать ее здесь день или два. Я сделал ей укол морфия и послал ее наверх.

— Кто позвонил мне домой? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Не знаю. До того, как приехала скорая, сосед Лоры позвонил ее сестре и рассказал ей о том, что случилось и что я собирался делать. Наверное, сестра попыталась связаться с вами.

— Наверное, — сказал я. — Она знает, что Лора лечится у меня.

— Я вам не завидую, — сказал он. — Таких поискать.

— Что она наделала?

Он пожал плечами и, подойдя к кровати, сделал неопределенное движение рукой.

— Ну, во-первых, само по себе это происшествие. Потом она ужасно себя вела до того, как подействовал укол.

— Что она делала?

— Ну, — неопределенно сказал он, — она кричала, металась по комнате. В общем, вела себя довольно дико. — Он поднялся. — Не думаю, что вам есть о чем беспокоиться, по крайней мере, в том, что касается ее физического состояния. Утром все будет в порядке. Может быть, будет некоторая слабость, но не более того.

— Я вам очень благодарен, — сказал я.

— Не за что, — проговорил он, выходя из комнаты. — Вероятно, утром нужно будет уладить формальности с полицией. Позвоните мне, если я понадоблюсь.

Лора все-таки добилась того, что сеанс в субботу состоялся, — в больнице. Во время этой и многих последующих бесед мы обсуждали причины ее экстравагантного, саморазрушительного поступка. Как указал врач, это была не более чем драматическая демонстрация без серьезного намерения, хотя в подобных случаях могут быть гораздо более серьезные последствия. Ее целью было сорвать мне выходной и вызвать меня для того, чтобы снова пробудить во мне то сочувствие, которое, как она полагала, она сама подорвала своим провоцирующим поведением в четверг. В целом же, причины, как мы потом поняли, лежали гораздо глубже.

Мотивация этой попытки Лоры совершить самоубийство была двоякой. Бессознательно она стремилась повторить ситуацию ухода своего отца, только с более благоприятным исходом; в то же самое время это должно было послужить наказанием за так называемые «грехи» ее поведения и преступления, совершенные мысленно в возрасте от двадцати до двадцати четырех лет. В том, что касается первого из этих странных мотивов, вполне понятно, что Лора истолковала мой короткий перерыв в лечении как уход, что было сходно с тем, как ее раньше покинул отец. Однако на этот раз, как убеждает ночной звонок ко мне в гостиницу, она чувствовала себя, по крайней мере, частично ответственной за то, что она сама прогнала его (в лице аналитика). Для того чтобы вернуть его, ее отчаявшееся сознание замыслило покушение на самоубийство — которое было не чем иным, как безумной попыткой — спланированной, как казалось, но не осуществленной более чем десять лет тому назад — повторить первоначальную драму, обеспечив при этом другое и более благоприятное завершение.

Этот сумасшедший поступок был также подстегнут той фантастической арифметикой признаний и наказаний, которые Лора, как какой-то помешавшийся бухгалтер, не уставала придумывать, чтобы успокоить воспоминания, раздражавшие ее чувство вины. Я опасался, когда эта модель поведения стала мне ясна, что та мысленная ведомость, которую она вела относительно своих ежесеансных признаний в виновности и относительно степени аскетичности ее жизни, никогда не будет закрыта. Самоотрицание необходимо вело к муке. Моя попытка помешать этому провалилась — и не потому что она была неверно спланирована, но потому что была неряшливо выполнена. Мои собственные неосознаваемые потребности — остаточный инфантилизм во мне самом — в данном случае побороли рассудок и вовлекли меня в ошибочные действия, которые едва не стоили Лоре жизни.

И она, и я извлекли хороший урок из этого ужасного опыта, и в конце концов это оказалось даже некоторого рода благом для нас обоих. Разумеется, я бы предпочел получить этот урок в какой-то другой форме. Что же касается Лоры, то она довольно быстро выздоровела и вернулась к процессу анализа со значительно более трезвым взглядом на вещи после того, как она встретилась со смертью. Помимо всего прочего, этот эпизод помог ей обрести подлинное понимание себя и своего поведения, благодаря чему она сумела отказаться от своего ложного аскетизма и прекратила играть роль «образцового», «приспособившегося» психоаналитического пациента среди своих друзей.