Чтение онлайн

Поэтому теория травмы была отодвинута в сторону как устаревшая, ибо с открытием того, что не травма, а скрытый эротический конфликт является источником невроза, травма теряет свою каузальную значимость.

Однажды в Америке у меня консультировался бизнесмен приблизительно сорока пяти лет. Он был типичным американским селфмейдменом, который сумел пробиться из низов. Он достиг большого успеха и основал огромное дело. Ему также удалось организовать его таким образом, что он стал подумывать об уходе от дел и отдыхе. В конце концов, он так и поступил за два года до того, как я его увидел. До этого он жил, полностью отдаваясь своему бизнесу, и концентрировал на этом всю свою энергию с той невероятной интенсивностью и односторонностью, которая свойственна преуспевающим американским бизнесменам. Он приобрел превосходный особняк, где рассчитывал «жить», понимая под этим лошадей, автомобили, гольф, теннис, вечеринки и все, что только придет в голову. Но он крупно просчитался. Его энергия не соблазнилась этими заманчивыми перспективами, как он предполагал, но вместо этого вышла из-под его контроля и пошла резвиться в совершенно ином направлении. Через несколько недель после начала своей долгожданной блаженной жизни его внимание привлекли странные и неясные ощущения в собственном теле, а еще через несколько недель он погрузился в состояние крайней ипохондрии. У него наступило полное нервное истощение. Из здорового человека, обладающего недюжинной физической силой и бьющей через край энергией, он превратился в капризного ребенка. Это был его закат. Только выйдя из одного состояния тревоги, он тут же впадал в другое и почти до смерти замучил себя своей хандрой. Тогда он обратился за консультацией к знаменитому специалисту, который сразу же признал, что у пациента все в порядке, и все дело в недостатке работы. Прислушавшись к этому, последний вернулся к прежним занятиям. Но, к своему огромному разочарованию, обнаружил, что у него совершенно нет интереса к работе. Ни терпение, ни настойчивость не давали никакого результата. Его энергия никак не хотела вновь быть занятой бизнесом. Естественно, что его состояние только ухудшилось. Все то, что ранее обнаруживало себя в нем как живая, созидающая энергия, теперь обернулось против него со страшной разрушительной силой. Фактически, его творческий гений восстал против него; и точно так же, как прежде, он создавал огромные организации, так теперь его демон сплетал не менее изощренные системы ипохондрической мании, которые почти уничтожили его. Когда я увидел его, он уже был безнадежной руиной в духовном отношении. Тем не менее я постарался объяснить ему, что хотя его огромная энергия была отвлечена от бизнеса, вопрос о ее направленности оставался открытым. Лучшие лошади, быстрейшие машины и самые занимательные вечеринки не обязательно должны притягивать энергию, хотя кажется довольно рациональным думать, что человек, который посвятил свою жизнь серьезной работе, имеет естественное право развлечься. И если бы судьба вела себя рационально (в человеческом понимании), это было бы так: сначала работа, а затем — заслуженный отдых. Но судьба ведет себя иррационально, и энергия жизни доставляет большие неудобства, требуя приемлемого для нее градиента; в противном случае, она наталкивается на преграду и становится разрушительной. Она регрессирует к прежним ситуациям, в случае с данным человеком — к памяти о сифилитической инфекции, которую он перенес двадцать пять лет назад. Однако даже это было всего лишь ступенью на пути к инфантильным реминисценциям, которые казались окончательно забытыми. Направление его симптомов было задано его первоначальным отношением к матери: они были своего рода «соглашением», нацеленным на то, чтобы силой привлечь внимание и интерес к его давно умершей матери. Но и эта ступень не была последней; ибо окончательной целью, на самом деле, было привести его к собственному телу. Дело в том, что со времени своей молодости он жил только головой. Он развивал только одну сторону своего бытия, в то время как другая оставалась в инертном физическом состоянии. Но для того, чтобы «жить», ему нужна была эта вторая сторона. Ипохондрическая «депрессия» толкнула его к своему собственному телу, которым он всегда пренебрегал. Если бы он мог двинуться в направлении, указанном его депрессией и ипохондрической иллюзией и осознать те фантазии, которые порождались таким состоянием, это стало бы для него дорогой к спасению. Мои аргументы, как и следовало ожидать, не встретили отклика. В настолько запущенном случае можно лишь бороться за облегчение, пока не наступит смерть, но вылечить пациента уже нельзя.

Этот пример ясно показывает, что перенести «находящуюся в нашем распоряжении» энергию по своему желанию на рационально избранный объект — не в нашей власти. То же самое верно и вообще в отношении по видимости свободной энергии, которая высвобождается тогда, когда мы разрушаем ее бесполезные формы посредством разъедающего воздействия редуктивного анализа. Эта энергия, как мы уже сказали, может быть направлена произвольно в лучшем случае лишь на короткий срок. Но в большинстве случаев она отказывается ухватиться за рационально предложенные ей возможности на какой бы то ни было отрезок времени. Психическая энергия весьма привередлива и настаивает на выполнении ее собственных условий. Какое бы количество энергии ни было свободно, мы не можем приложить ее с пользой до тех пор, пока нам не удастся найти правильный градиент.

Этот вопрос градиента представляет собой в значительной мере практическую проблему, которая всплывает в большинстве анализов. Например, когда в случае с благоприятными обстоятельствами свободная энергия, так называемое либидо, переходит на рациональный объект, мы полагаем, что осуществили трансформацию посредством сознательного напряжения воли. Но здесь мы заблуждаемся, потому что даже наиболее напряженные усилия ни к чему бы не привели, если бы в то же самое время в этом направлении не было градиента. О важности градиента можно судить по тем случаям, когда вопреки отчаянным усилиям и вопреки тому, что избранный объект или желательная форма всем кажутся благоразумными, правильными, трансформация никак не может состояться, и происходит лишь новое вытеснение.

Мне абсолютно ясно, что жизнь может течь вперед только по руслу градиента. Но нет энергии, если нет борьбы противоположностей; поэтому необходимо уяснить установку противоположную установке сознательного разума. Весьма примечательно, что противоположности компенсируют друг друга в исторических теориях невроза: теория Фрейда выдвигала вперед Эрос, теория Адлера — волю к власти. Рассуждая логически, противоположностью любви является ненависть, а противоположностью Эроса — Фобос (страх); но психологически ею является воля к власти. Там, где царствует любовь, нет места воле к власти, там же, где верховенство за волей к власти, нет любви. Одна — не что иное, как тень другой: человек, который принимает точку зрения Эроса, находит свою компенсаторную противоположность в воле к власти и наоборот. Рассматриваемая с односторонней точки зрения тень представляет собой подчиненный компонент личности и, следовательно, подавляется посредством интенсивного сопротивления. Но подавленное (вытесненное) содержание должно быть осознано для того, чтобы создалось напряжение между противоположностями, без которого невозможно движение вперед. Сознательный разум находится наверху, тень — внизу, и так же как высокое всегда стремится к низкому, горячее — к холодному, так и всякое сознание, возможно даже не осознавая этого, ищет свою бессознательную противоположность, без которой оно обречено на стагнацию, застой и окостенение. Жизнь рождается только из искры, высекаемой столкновением противоположностей.

И то, что Фрейд дал противоположности Эроса имя инстинкта разрушительности или смерти, было уступкой, с одной стороны, логике, а с другой — психологическому предубеждению. Ибо, во-первых, Эрос нельзя рассматривать как эквивалент жизни, но каждый, кто думает так, естественно будет видеть противоположность Эроса в смерти. А во-вторых, нам всем кажется, что противоположностью нашего собственного высшего принципа должно быть нечто сугубо разрушительное, связанное со злом и смертью. Мы ни в коем случае не склонны наделять его какой-либо положительной жизненной силой, а поэтому боимся и избегаем его.

Как я уже указал, существует множество высших принципов жизни и философии и, соответственно, множество различных форм компенсации посредством противоположностей. Ранее я выделил два, как мне кажется, основных противоположных типа, которых я назвал интровертированными и экстравертированными. На существование этих двух типов среди мыслителей обратил внимание уже Уильям Джеймс. Он различал «мягкие умы» и «жесткие умы». Сходным образом Оствальд разделил ученых людей на «классический» и «романтический» типы. Таким образом, как показывает только упоминание этих двух имен среди многих других, я не одинок в том, что касается идеи типов. Благодаря углублению в историю, я понял, что немало великих споров в области духа порождались именно противоположностью двух типов. Один из наиболее заметных случаев такого рода — противоположность между номинализмом и реализмом, которая, начавшись противостоянием школ платоников и мегарцев, стала наследием схоластической философии, и великая заслуга Абеляра заключается в том, что он отважился, по крайней мере, на попытку объединить две противоположные точки зрения в своем «концептуализме». Этот спор продолжается по сей день, как показывает противостояние идеализма и материализма. Причем эта противоположность типов имеет отношение не только к человеческому уму в целом, но и к каждому индивиду. Более основательное исследование выяснило, что каждый тип обнаруживает тенденцию к союзу с противоположным, и оба комплементарны по отношению друг к другу. Вследствие своей рефлективной природы интроверт всегда размышляет, перед тем как решиться на действие. Вполне естественно, что он кажется медлительным. Его робость и недоверие ко всему ведут к колебаниям, и поэтому он всегда испытывает трудности с адаптацией к внешнему миру. Наоборот, у экстраверта — положительное отношение к вещам, они, так сказать, притягивают его. Его влекут новые, незнакомые обстоятельства и ситуации, и для того чтобы не упустить возможность познакомиться с неведомым, он готов броситься в них очертя голову. Как правило, он сначала действует, а потом думает. Поэтому его действия быстры, он не знает дурных предчувствий и колебаний. Таким образом, вместе два типа создают нечто вроде симбиоза. Один стремится к рефлексии, а другой — к инициативе и практическим действиям. Когда оба типа сочетаются, они могут произвести идеальный союз. До тех пор, пока они полностью озабочены адаптацией к многообразным внешним потребностям, они превосходно подходят друг другу. Но если человек приобрел достаточное богатство или с неба свалилось приличное наследство и внешняя необходимость уже не оказывает давления, то у них появляется время, чтобы уделить внимание друг другу. До сих пор они были повернуты спиной друг к другу и поглощены борьбой с внешней необходимостью. Но теперь, повернувшись лицом к лицу и пытаясь найти понимание, они вдруг обнаруживают, что никогда друг друга не понимали. Каждый говорит на своем языке. И вот тогда-то начинается конфликт между двумя типами. Эта борьба груба и отравлена взаимными унижениями даже тогда, когда проходит спокойно и в глубокой тайне, ибо ценность одного является отрицанием ценности другого. Кажется разумным предположить, что каждый тип, осознав свою ценность, мог бы мирно признать ценность другого, и, таким образом, всякий конфликт был бы излишним. Я сталкивался с большим количеством случаев, когда с обеих сторон присутствовало стремление к договоренности, но удовлетворительного результата достигнуть не удавалось. Если речь идет о нормальных людях, такой критический переходный период может быть преодолен довольно спокойно. Под «нормальным» я подразумеваю человека, который может каким-либо образом существовать при любых условиях, позволяющих ему удовлетворять минимум жизненных потребностей. Но есть немало людей, которые этого не могут, и, следовательно, не так уж много людей можно назвать нормальными. Обычно, говоря «нормальный человек», на самом деле имеют в виду идеального человека, в характере которого удачно смешались разные типы и который представляет собой достаточно редкое явление. Гораздо большее количество более или менее дифференцированных людей нуждаются в условиях, которые позволяют значительно больше, чем гарантированное удовлетворение потребностей в пище и сне. Для этих людей окончание симбиотического отношения становится жестоким потрясением.

Понять, почему должно быть так, нелегко. Однако, если мы примем во внимание, что ни один человек не может быть только интровертированным или только экстравертированным, но потенциально содержит в себе обе установки (хотя в качестве функции адаптации развил только одну из них), мы сразу догадаемся, что экстраверсия в интроверте дремлет в неразвитом виде на заднем плане, а интроверсия точно так же существует теневым образом в экстраверте. Экстравертная установка присутствует в интроверте, но в бессознательном, потому что его сознательный взгляд всегда обращен на субъекта. Разумеется, он видит и объект, но его идеи относительно последнего ложны, так что он старается, насколько возможно, сохранять дистанцию, как если бы объект был чем-то пугающим и опасным. Попробую прояснить это с помощью следующей иллюстрации.

Представим себе двух молодых людей, совершающих прогулку за городом. Они подходят к замечательному замку, и оба хотят осмотреть его изнутри. Интроверт говорит: «Интересно, как он выглядит внутри». Экстраверт отвечает: «Давай войдем», — и направляется прямо к воротам. Интроверт пытается удержать его: «Но, может быть, нам не разрешат», — говорит он, мысленно уже представляя себе полицейских, штрафование, собак. На это экстраверт отвечает: «Хорошо. Давай спросим. Они наверняка нас пустят». В воображении ему рисуется добрый старый охранник, гостеприимные синьоры и возможность романтических приключений. Наконец, благодаря силе оптимизма экстраверта, они оказываются в замке. Но вот наступает развязка. Замок внутри был перестроен, и в нем нет ничего, кроме пары комнат с коллекциями старых манускриптов. В этом случае манускрипты становятся главной радостью для интровертированного молодого человека. Только заметив их, он сразу же преображается. Он полностью погружается в их созерцание, лишь иногда издавая крики восторга. Он вовлекает в разговор сторожа с тем, чтобы извлечь из него как можно больше информации, и когда результат не слишком его удовлетворяет, он просит позвать хранителя для того, чтобы задать свои вопросы ему. Робость молодого человека исчезла, объекты предстают теперь в соблазнительном свете, и у мира в целом появляется новое лицо. Но тем временем настроение экстравертированного молодого человека опускается все ниже и ниже. Его лицо удлиняется, он уже начинает зевать. Увы, им навстречу не вышел добрый охранник, их не встретили с рыцарским гостеприимством, и нет ни проблеска надежды на приключения — только замок, превращенный в музей. Но ведь манускрипты можно рассматривать и дома... В то время как воодушевление одного растет, настроение другого падает, замок навевает на него скуку, манускрипты напоминают ему о библиотеке, библиотека ассоциируется с университетом, а университет — с учебой и приближающимися экзаменами. Он мрачно смотрит на не так давно столь интересный и заманчивый замок. Объект становится негативным. «Разве это не замечательно, — восклицает интроверт, — то, что мы натолкнулись на эту потрясающую коллекцию?» «Знаешь, мне это место уже надоело до смерти», — отвечает ему другой, уже не скрывая своего сарказма. Интроверта это раздражает, и мысленно он клянется, что больше никогда не пойдет на прогулку с экстравертом. Последнего же раздражает раздражение его товарища, и про себя он думает, что всегда знал, что его друг — не считающийся с другими эгоист, который в угоду своему эгоистическому интересу готов потратить целый весенний день, в то время как можно было бы так замечательно провести время под открытым небом.

Что же случилось? Оба часто бродили вместе, составляя счастливый симбиоз, до того момента, когда они открыли этот роковой замок. Затем сначала всегда думающий, обладающий, так сказать, прометеевским характером интроверт предложил осмотреть замок изнутри, а думающий всегда потом, т.е. с эпиметевской установкой, экстраверт открыл дверь. В этот момент типы поменялись местами: интроверта, который поначалу сопротивлялся идее войти, теперь нельзя заставить выйти, а экстраверт проклинает то мгновение, когда его нога ступила на порог замка. Первый теперь погрузился в объект, а последний — в свои негативные мысли. Как только интроверт увидел манускрипты, он стал их пленником. Его робость исчезла, объект полностью им завладел, чему он нисколько не сопротивлялся. Экстраверт Же, напротив, ощутил возрастающее сопротивление по отношению к объекту и тоже стал пленником, но только своей излучающей сарказм субъективности. Интроверт стал экстравертированным, а экстраверт — интровертированным. Но экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта и наоборот. До тех пор пока оба прогуливались в радостной гармонии, они не ссорились друг с другом, потому что каждый вел себя естественно и в соответствии со своим характером. Каждый положительно относился к другому, потому что их установки были комплементарны. Однако комплементарны они были лишь постольку, поскольку установка одного включала в себя установку другого. Мы можем видеть это из короткого разговора у ворот. Оба хотели войти в замок. Сомнение интроверта не шло вразрез с желаниями экстраверта. А инициатива экстраверта также оказалась на руку интроверту. Таким образом, установка одного включала в себя установку другого, что имеет место всегда, когда человек ведет себя в соответствии со своей установкой, поскольку эта установка до некоторой степени связана с коллективной адаптацией. То же самое верно и для установки интроверта, хотя здесь началом всегда является субъект. Она просто направлена от субъекта к объекту, в то время как установка экстраверта направлена от объекта к субъекту.

Но в тот момент когда, как в случае с интровертом, объект привлекает субъекта и завладевает им, установка последнего теряет свой социальный характер. Он забывает о присутствии друга, как бы перестает включать его в себя; объект полностью поглощает его, и он уже не видит, какую скуку это наводит на его друга. Точно так же и экстраверт теряет всякое внимание к другому, как только его ожидания не оправдались. Он уходит в себя, в свою субъективность и предается унынию.

Исходя из этого, мы можем следующим образом резюмировать наш случай: в интроверте влияние объекта вызывает неполноценную экстраверсию, в то время как с социальной установкой экстраверта происходит неполноценная интроверсия. Следовательно, мы возвращаемся к тому суждению, с которого начинали: «Ценность одного является отрицанием ценности другого».

Как позитивные, так и негативные происшествия могут вызвать негативную контрфункцию, и тогда появляется чувствительность. А чувствительность — верный признак присутствия неполноценности. Это-то и создает психологическую основу несогласованности и недоразумений, причем не только между двумя людьми, но и внутри нас самих. Сущность неполноценной функции — автономия: она становится независимой, она наступает, она завладевает нами и запутывает нас настолько, что мы перестаем быть хозяевами самих себя и уже не можем необходимым образом различать себя и других.