Чтение онлайн

Вектор пути - это поиски цели, а у нас? Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

Путешествие - это открытый жанр, и даже сам уход в путь, принятие решения (Колобок за порог) здесь важны!

Или - соскочить с пути, выдернуть себя из дурного псевдодвижения, сойти на тропинку…

Или - пропутешествовать, как Иосиф Бродский, уже post mortem - и по воздуху, и по суше, и по воде: на кладбище веницейского острова Сан-Микеле.

Думаю, что жанр жития, жизнеописания, востребованный сегодня читателями (и направление лит. работ, одобренное премиальными жюри - Д. Быков с “Пастернаком”, Людмила Улицкая с “Даниэлем Штайном”, А. Варламов с “Алексеем Толстым”), - это одобрение описания пути человека, выхода из тупика (в том числе - и “бесконечного”), самостоятельного выхода из движущегося в дурную повторяющуюся бесконечность “поезда” нашей действительности).

* * *

Идея и тема номера туманилась в редакторских головах давно, - но, как известно, критерием истины является практика; и когда возникло на редакционных столах повествование Владимира Кравченко “Книга реки”, брезжущая идея стала обрастать плотью. “Книгу реки” сделали осевой, поставили в центр номера из уважения к российской карте - не столько литературной, сколько географической. “Книга реки” - это не только путешествие, но и робинзонада, конечно; это двойное движение - движется и река, и человек по ее глади. Волга была - и остается - одной из главных дорог России на всем протяжении ее истории, и ее, Волги, странная узловатость связывает разность земель, к ней примыкающих, в целое, в Поволжье.

Текст Кравченко кажется странноватым вот почему: в нем почти отсутствует рефлексия. Вместо рефлексии - наблюдение. Повествователь - он же единственно действующее лицо, ему продвигаться дальше надо на своей лодке (вот она, грань веков, - и такой выбор человек делает: плыть не на пароходе, а самостоятельно, на лодке), а не рефлексировать.

Совершенно неожиданно к “робинзоиду” Владимиру Кравченко примыкает в номере Олеся Николаева, писатель того же поколения, но другой стилистики, автор других - затейливых и лукавых - композиций. Путешествие - не внутри России, а за границу. Но - не за границу православия (“Корфу”). За впечатлениями о чудесном, чуть ли не райском острове вторым, а на самом деле “спрятанным первым” проходит история выбора. Еще одна разновидность путешествия, разновидность жанра: через путь в “другое” - путь к себе. Динамика путешествия вызывает в сознании “жизненный путь” тогда, когда путешественник останавливается (в незнакомом месте). Тогда - есть шанс по-новому увидеть (с дистанции) самого себя. В зеркале. Можно - прихорашиваясь, а можно - как есть.

Путешествие и возвращение - вообще один из главных сюжетов мировой литературы, поэтому наши “одиссеи”, с одной стороны, просты и незатейливы, с другой - вызывают в сознании не журнал “Geo” и не глянцевые путеводители, а толщу отзывчивой на жанровое эхо словесности.

За жанром - жанр: за поездкой на “малую родину” открывается история рода (Александр Бакши), история провинции (Анатолий Курчаткин); за поездкой в Берлин - история расколотой Германии и опыт эмиграции (Ксения Кривошеина), личный опыт русского гастарбайтера в современной Европе (Марина Воронина). За картинкой фестиваля русского литературного слова в Британии - стихи об Испании (Марии Игнатьевой). О несостоявшемся, напротив, путешествии - как в Британию не пустили Владимира Маяковского (Бенгт Янгфельдт). Литературный пейзаж русскоязычной Австралии наводит на размышления, скорее печальные, чем радостные, о рассеянии русской литературы. Есть в номере и забавное повествование о поездке дипломатов в экзотическом для нас Иране (Реваз Утургаури). И писательские летучие загран-зарисовки (Анатолий Королев), и “италийские” впечатления-размышления - на утраченном вроде бы, но таком близком и пра-родном языке (священноинок Симеон Дурасов). И стихи-странствия, наследующие русской литературной традиции “дорожных” (Юлий Гуголев, Александр Танков, Максим Амелин, Олег Дозморов).

Если наши публикации откроют читателю новое и неведомое, расскажут по-новому о знакомом и присовокупят к известному сведения о жизни незнакомой, а также помогут частично овладеть внешним миром через возвращение к внутреннему, - то задачу “номера путешествий” можно считать отчасти выполненной.

Отчасти - потому что путешествие всегда продолжается.

Об авторе

| Олег Дозморов родился в 1974 году в Свердловске. Поэт. Филолог. Автор книг: “Пробел” (1999), “Стихи” (2001), “Восьмистишия” (2004), вышедших в Екатеринбурге. Стихотворные подборки печатались в журналах “Арион”, “Звезда”, “Новая юность”, “Таллинн”, “Урал”; в “Знамени” (см. 2003 N 5 и 2005 N 10). Проза нон-фикшн “Премия “Мрамор”” публиковалась в “Знамени” 2006 N 2. С сентября 2004 года живет в Москве, работает журналистом.

Олег Дозморов

Шотландия

* * *

Когда бы больше не было меня,

а были бы - за горизонтом - горы,

и ближние холмы и зеленя

ничьи бы не притягивали взоры,

когда бы круглосуточно бурун

катил, переворачивая, воды, и анонимно средь ветвей певун сходил с ума от страсти и свободы, и весь, теперь действительно ничей, мир отрицал бы наименованье, каких ещё тебе, поэт, очей, какой ещё поры очарованье?

* * *

Шотландский лес, шотландская река,

впадающая в Северное море,

ещё не образумились пока,

теряя время в бесконечном споре.

Здесь замка зуб действительно торчит,

как буква некоего алфавита. Трава от слёз действительно горчит, Мария С.
– действительно убита.

* * *

Скрипит на склоне мокрая трава,

белеет цветом местная рябина,

простые парни с раннего утра

чего-то чинят, фыркает машина.

Я жил в шотландском замке тридцать дней,

сквозняк гудел в камине что торнадо,

под окнами росла скала, под ней

река бурлила бешено, как надо.

Шотландская неслась из-за окна

простая жизнь, она не прекращалась, я радовался, если вдруг она в какую-нибудь песню превращалась.

* * *

В дневном экспрессе Лондон-Эдинбург

не спи, раскрой какое-нибудь чтиво,

желательно попроще, например,

путеводитель “Пти Фюте”, узнай,

что в Лондоне в ближайший выходной

ты не увидишь, разверни “Тайм-аут”,

“Обсервер” или на худой конец

техническое описание

лаптопа, но его не открывай

и не проси адаптер у стюарда,

побереги до будущего счастья.

А главное - за окна не смотри.

Разглядывай присутствующих: спящих, жующих, пьющих и читающих простых британских граждан и гадай: вот англосакс надменный - он по делу в провинцию собрался, вот студент к мамаше едет кушать сладкий пудинг, вот эмигрант из Никарагуа, вы с ним примерно равные в английском, вот явно идиоты футболисты. О, не гляди в окно, не то напишешь, позорище, как подражатель Рейна, пустые путевые обозренья, о том, как пил коньяк и сколько стоил коньяк, без слёз, без жизни, без любви. Хоп! Мимо шелестящего экспресса - закладывает уши, съешь конфетку, глотни кофейной дряни из стакана пластмассового, сбегай в туалет, - с остатками средневековых стен, рутиною хозяйственных построек летят уже шотландские поля, кровавые шотландские поляны с пасущимися овцами. Деревня! Шотландия моя, моя невеста! Я б воспевал тебя, как Роберт Бёрнс, я б пел тебе, а временами пил твои напитки, ну же, сдвинем чарки, не покоримся Англии вовек! О, вымысел прекрасный, над которым слезами обольёшься ты один. Упейся одиночеством, возьми носки, здесь и в июне холодрыга.

* * *

С утра был дождь, к обеду потеплело,

и я, съев ланч, оправился гулять.

Выглядывало солнце то и дело,

чтоб путнику дорогу освещать.

Лес весь темнел, ущелье угрожало

мне, оступившемуся, крутизной провала, ничего не выражало посвистыванье пеночки лесной. Зачем я здесь? Что всё же разглядела в Шотландии замолкшая душа? На дне оврага пело и кипело, медитативной лирикой глуша.

* * *

Покой и воля. Воля и покой.

Как сладко повторять: покой и воля.

Шотландское тревожит ветер поле,

и вьются мошки тучей над рекой.

Все превратятся в горные ручьи

весной крутые горные дороги. Хрустя по гальке, берегите ноги, они, однако, ваши, не ничьи. Я жил в шотландском замке, здесь уют не отменял суровости природы. Шумят в ущелье дождевые воды. Написанное не даёт уснуть.