Чтение онлайн

После победы я ходила домой к Косю Владеву. Встретила меня его мать. Открыла дверь и, как увидела черный платок, сразу поняла, зачем я пришла. Застыла она, словно окаменев, на пороге и ни в дом не зовет, ни гнать не гонит. Ну я ей тогда и говорю: «Пришла посмотреть, где твой сын прятал мою дочь от людей». Без приглашения направилась к лестнице в подвал, но тут меня остановил ее голос: «Все лето меня не было здесь, не знаю я ничего, но тому, что наговаривают на моего сына, не верю. Он не способен на такое». Хотелось мне вцепиться ей в волосы, но я сдержалась и сказала: «Иди в Народный суд и послушай, что рассказывают о нем его дружки — полицейские и жандармы. Тогда поймешь, что за человек твой сын». «Люди всякое болтают, — не сдавалась она. — А мой сын ничего от меня не скрывал. Я же его всегда учила быть честным и добрым». Дверь в одну из комнат была открыта. Я невольно заглянула внутрь, и мое сердце сжалось от боли. В углу, застланная белым витым покрывалом, стояла кровать, которую мы купили Яне и Николаю после свадьбы. Не спрашивая разрешения, я вошла в комнату, как подкошенная упала на кровать, разрыдалась. «Знаешь ли, — крикнула я сквозь слезы, — что это кровать принадлежала Яне и Николаю? И что это покрывало, эти наволочки она сама вышила еще школьницей и они орошены ее девичьими слезами?» Глянула я на мать Косю Владева, а та привалилась к стене, руки ломает и шепчет: «Как же он мог это сделать? А меня обманывал, что политическими не занимается». Рассказала она мне, что одна растила сына, учительствовала по селам, чтобы его на ноги поставить. Стало мне тогда даже жаль ее. Встала я и пошла прочь. Пропало у меня желание смотреть подвал…

Для всех, кто в течение тех двух дней пытался узнать что-либо о Яне, она бесследно исчезла. Все это время ее держали под строгой охраной в мрачном и темном подвале в доме руководителя жандармского сыска Косю Владева. Память возвращала Яну к различным эпизодам ее наполненной революционной борьбой жизни. Она улыбалась, вспоминая своих соратников по борьбе и одержанные ими победы. Горечь наполняла ее сердце, когда она думала о павших товарищах, о Николае…

Так, с улыбкой и мукой, она ждала уже близкую развязку…

Жителей Оризаре по-прежнему продолжала волновать судьба Яны Лысковой. Одни утверждали, что она брошена в тюрьму, другие, опустив глаза, уверяли, что Яна убита. Но все это были лишь догадки, правда стала известна лишь после победы революции.

Как-то утром в село прибежал совершенно выбившийся из сил полевой сторож Димитр Илиев. По его бледному лицу сразу можно было догадаться, что случилось что-то ужасное. Не обращая внимания на тревожные взгляды встречных и не отвечая на вопросы любопытных, он торопливо зашагал к сельской управе. Все, кто попадались Илиеву на пути, невольно устремлялись вслед за ним, так что вскоре на площади возле управы собралась целая толпа жителей села. Там их уже поджидал сельский кмет, которому не терпелось услышать новость.

— В Чиликовском лесу, — начал полевой сторож, — своими глазами видел…

— Что видел-то? — нетерпеливо перебил кмет.

— Ужас такой, что не приведи господь. Женщина там зарезанная…

— Какая женщина? Кто такая? — наперебой посыпались вопросы.

— Партизанка, наверное… Тело ее лежит на пригорке у дороги, что ведет в село Плазовец, а голова внизу, возле речки, на пальто…

— Уж не Яна ли? — сдавленным голосом спросил кто-то, и все замерли, ожидая ответа.

— Нет, не Яна, другая девушка, совсем молоденькая…

Старший полицейский тут же связался по телефону со своим начальством, со штабом жандармерии и с командирами дислоцированных в районе войсковых подразделений. Как оказалось, о случившемся никому ничего не было известно. Приказано было немедленно направить в Чиликовский лес комиссию из представителей местной власти. Часа через два отрезанная голова партизанки была доставлена в сельскую управу, а ее тело сразу отнесли на кладбище.

— Скорее всего, эта девушка из Каблешково, — предположил кто-то из присутствующих.

— Туда ее и отвезем — так распорядилась полиция, — откликнулся кмет.

В который раз за последние месяцы сердца жителей Каблешково сжались от нестерпимой боли. Казалось, им давно пора бы уже притерпеться и молча сносить жестокие удары судьбы. Пережили они уже расстрелы партизан и поджоги домов, видели, как вели через село их сыновей, избитых до полусмерти, окровавленных, в разодранной одежде, но не сдавшихся и сохранивших мужество. И вот по приказу властей все взрослое население Каблешково вновь было собрано на той самой площади, где был сражен жандармскими пулями бай Вылчан. На этот раз, чтобы опознать убитую партизанку. Отрезанная голова была выставлена для обозрения на крыльце сельской управы. Легкий ветерок тихо шевелил каштановые локоны. Рядом с крыльцом стояли полицейские, готовые в любой момент пустить в ход оружие. Собравшиеся на площади люди, понурив головы, молчали. Безмолвствовали и матери отважных девушек, сражавшихся в партизанском отряде. Нет, они вовсе не успокоились, не признав в убитой партизанке своих дочерей. Просто все их слезы давно уже были выплаканы, а постоянные страдания приучили сдерживать свои чувства на людях. Стояли в толпе и тетушки Илийка и Вылчаница, которые не раз укрывали в своих домах партизан. Из всех присутствующих, пожалуй, только они признали убитую партизанку. Взгляды их незаметно для окружающих встретились, но лишь на мгновение, успев тем не менее сказать друг другу то, что остальным знать не следовало.

…— Ты почему не пишешь об Ирине? — спросила меня как-то раз ее боевая подруга. — Разве она того не заслуживает?

— Ты должен написать о ней, понимаешь, должен, — убеждал меня кто-то другой.

— Нельзя делить героев на своих и чужих, — настаивал варненский товарищ. — Да, Ирина из Варны, но она боролась и погибла в Бургасском краю. Ты пишешь о ее павших товарищах, — значит, должен писать и о ней.

— Категорически не согласен, что ее гибель связана с какими-то особыми обстоятельствами, — заявил мне один из партизанских ятаков. — Как и остальные, она пала, сраженная вражескими пулями. Запомни это.

Долгое время я не мог взяться за перо, пока наконец шаг за шагом не проследил весь короткий и светлый жизненный путь павшей героини.

…В Варне все ее знали как Сийку. В Бургасе ее стали звать Ириной. Свое новое имя она получила уже в первый вечер, когда товарищи привели ее в тайник, устроенный в доме бая Илии. Тогда она спела свою любимую песню «Цветущая весна». Когда песня закончилась, Чавдар шепнул Михаилу Дойчеву:

— Она красивая, как Ирина.

— Какая Ирина? — удивлено взглянул на товарища политкомиссар.

— Та самая, из песни, — улыбнулся Чавдар.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на стройную миловидную гостью с копной каштановых волос. В свою очередь она пристально вглядывалась в белевшие в полумраке лица своих новых товарищей по борьбе. Сийка хотела уже в первый вечер хороша запомнить всех их. «У них такие же открытые лица, как и у наших варненских товарищей», — подумала девушка и спросила:

— Наверное, я еще сегодня должна запомнить имена всех?

— Имена? — улыбнулся Михаил Дойчев. — Они у нас немного перепутанные. Одни носят свои, которые получили при крещении, другие — партизанские.

Затем политкомиссар начал представлять сидящих вокруг товарищей по борьбе, при этом он рассказывал что-нибудь интересное из партизанской жизни каждого. Назвав имена всех присутствующих, он спросил Сийку:

— Ну а каким будет твое партизанское имя?

— Мое? Я его уже выбрала…

— Предполагаю, — прервал ее Михаил, — что отныне твое имя будет Ирина. Носи его с честью.

Сийка широко улыбнулась. Ей было радостно, что политкомиссар сумел угадать то имя, которое она выбрала для себя.

Вскоре все партизаны уснули, с трудом разместившись в тесном тайнике. Бодрствовали только Ирина и ее подруга Радка, с которой Ирина долгое время вместе работала в подпольной организации в Варне.

— Где сейчас наши товарищи? — вздыхала Радка — Зюмбюлка. — Что с ними? Если бы мы сумели связаться с варненским отрядом, все было бы по-другому.

— И в Варне, и в Бургасе мы делаем одно общее дело. Так что и здесь мы нужны… — ответила Ирина и погрузилась в воспоминания…

В декабре 1943 года в Варненской ремсистской организации произошел провал. В один из тех тревожных дней студентка Сийка Трифонова, секретарь районного комитета РМС, торопилась домой — до наступления полицейского часа оставались лишь считанные минуты. Товарищи, с которыми она встречалась в тот день, не могли сказать ей, попала ли под подозрение и она, и не могли посоветовать, как поступить. Еще издали Сийка увидела в окне своего дома условный знак — в доме полицейская засада. Эту ночь Сийка провела на конспиративной квартире, где укрывалась и Зюмбюлка — другая ремсистская активистка, лишь чудом ускользнувшая от полиции. В создавшейся ситуации следовало как можно скорее покинуть Варну, но сделать это было непросто, так как полиция блокировала город, а связь с партизанскими отрядами была прервана. Оставалось попытаться укрыться в другом большом приморском городе, тем более что бургасские ремсисты, заключенные в варненскую тюрьму, сумели сообщить необходимые адреса и пароли.