Чтение онлайн

Буркхардт заинтересовался посланием.

— Для этого надо понимать Россию, — заявил Демичев. — Надо знать, как она создавалась. Видите ли, христианство пришло в Россию из Византии, а не из Рима. В России церковь и государство были едины, а не разделены, как на Западе. Религиозные таинства проникали повсюду, они были всеобъемлющи, и наше великое искусство, наша музыка во многом слились с ними.

Корнелиус плюхнулся на диван, словно зритель, опоздавший к началу спектакля.

— Но более важны различия в теологии, — продолжал Демичев. — Западная теология вытекает из осознанного принятия Божественности. Русская же церковь всегда стояла на том, что человеческий разум не способен постичь Бога. Русские должны ощущатьБога, чувствовать его.

Демичевская культурно-историческая перспектива эволюционировала за последние три года. Она приобрела любопытный религиозный аспект, что заставляло гадать, не обратился ли он сам к Богу, — вот только в России считалось, что лишь страдания способны пробудить духовное сознание, а их как раз Демичев избегал любой ценой.

— И тут на сцене появляются иконы, — любезно добавил Корнелиус. — Так ведь, Лев?

— Разумеется. Икона — это не украшение. И не учебное пособие для бедных и неграмотных, подобно западному религиозному искусству. Это врата в Сферу Божественного. — Демичев покачал пальцем. — Русские всегда молились с открытымиглазами.

Эллиот подумал о Зое, девочке в белом платье, что широко раскрытыми глазами вглядывается в глубины сияющего образа: Пресвятая Богородица с младенцем Христом. Синева и золото. Именно иконы она взяла с собой из России, а больше, пожалуй, и ничего. Но судя по ее письмам, богомолкой она не была. Демичев стрелял наугад. Иконописная связь — простое совпадение. Для духовно опустошенных иконы всего лишь товар.

Буркхардт поправил очки.

— Так вот какое послание вы имели в виду, — сказал он. — Оно в высшей степени мистическое.

Демичев кивнул.

— Мистическое, глобальное, братское. — Он заметил, что Буркхардт нахмурился, и наклонился вперед. — Что сплотит людей сильнее, чем созерцание высших сфер? Человек, стоящий перед Вселенной, вскоре забудет свои мелкие амбиции, мирскую суету. Дело не в терминах, сектах, символах веры. Оставим сии предрассудки римским католикам. Миссия России в мире, подобно миссии художника, состоит в том, чтобы открыть наши сердца красоте и тайне существования.

Буркхардт внимал. Он мог использовать эту духовно-историческую точку зрения. «Нью-эйджевый» [13] подтекст неявно делал ее актуальной.

— И Зоя, — сказал он. — Вы полагаете, что в этом суть ее притягательности и ее значимости.

— В точку, — согласился Демичев. — Ее работы вторгаются в подсознательное, в коллективную память русских людей. Ее притягательность не только в художественной ценности. Это притягательность истории.

Эллиота тошнило. С каждым словом Демичев низводил Зою до уровня абстрактной концепции, отчего она казалась бесповоротно мертвой и погребенной.

— Следовательно, можно сказать, что работы Зои — это мост, — осмелился Буркхардт, — между прошлым и будущим. Она объединяет материалистический век.

Демичев тихо причмокнул, словно только что пригубил бордо с удивительно богатым и сложным букетом.

Немец повернулся к Эллиоту в поисках дальнейшего подтверждения сего метафорического откровения. Остальные последовали его примеру, предоставляя ученому сказать свое веское слово. Его выход, для этого его и позвали. Эллиот прочистил горло. Он буквально поджаривался на огне и нещадно потел под рубашкой.

Где ты, Зоя? Где на этой дурацкой планете?

Он взглянул на лица и встревожился: Корнелиус, Демичев, Буркхардт — они больше не смотрели на него, они таращились.Через секунду он понял, что его рука отчаянно дрожит и слышно, как вино плещется в бокале. Он беспомощно наблюдал, как оно переливается через край и течет по костяшкам пальцев.

А потом все снова заговорили, словно не заметили алых капель на полированном паркете, словно все в порядке.

Он вцепился в бокал обеими руками.

Окно в ванной можно было открыть достаточно широко, чтобы выглянуть наружу. Он ловил ртом холодный воздух, снежинки покалывали губы. Он высунулся дальше, увидел переулок, тылы домов, черные на фоне рассеянного света фонарей.

Только теперь он понял, зачем его на самом деле наняли. Корнелиусу не нужны были ни его знания, ни его языки. Ни даже его интерес к работам Зои. Им нужен был соучастник. Ученость его их не интересовала. Это была коммерческая сделка, продажа, требующая тщательной режиссуры. Места для неприглядных истин не оставалось.

Дыхание вырывалось в темноту паром, подсвеченным огнями фонарей в дальнем конце переулка. Город склонился перед темнотой, занимаясь своими делами за закрытыми ставнями, на тайных собраниях. Лицо Эллиота онемело, застыло.

Он всегда думал, что Корнелиус снисходительно относится к его банкротству, полагая его результатом несправедливости. Он думал, что поэтому старый друг решил помочь ему. Но он принимал желаемое за действительное. Корнелиус разыскал его не потому, что верил в его невиновность, но именно потому, что верил в его вину.

Он закрыл окно. Выпил немного воды и сполоснул лицо. Он стоял у раковины, пытаясь взять себя в руки. Постепенно дрожь улеглась.

Радости жизни без осуждения. В философии Демичева была своя привлекательность. Спрячься в мирах, где все позволено, если сможешь, где единственное преступление — быть как все. Однако знай: не будет страшнее суда, чем суд твоей собственной совести.

Корнелиус ждал его у двери ванной.

— Все нормально, Маркус? Ты неважно выглядишь.

— Я в порядке. Тяжелый день. Да еще и выпивка, сам понимаешь.

Корнелиус посмотрел на пустую винную бутылку в своей руке. Он изо всех сил старался говорить благожелательно.

— Конечно, конечно. Глупо с моей стороны. Давай налью тебе чего-нибудь другого.

Он провел его на кухню и открыл большой старомодный холодильник. Остальные уже сидели в столовой, голоса их гудели в узком, обшитом панелями помещении. К гостям присоединились банкир с женой и какой-то лощеный разведенец, владелец галереи.