Чтение онлайн

Подсознательно он понимал, что она может снова попытаться это сделать. Убить себя. Зачем бы еще ее поместили в эту клетку с обитыми войлоком стенами и матрасом вместо кровати? Они боялись, что она причинит себе вред, и почему бы и нет? Если ничего не изменилось.

Поговори с ней. Подбодри.

— Что ты собираешься делать, когда выйдешь отсюда? Уже придумала?

Он вдруг подумал, что в «Буковски» все просто обалдеют, когда узнают, что она не умерла. Не говоря уже о докторе Линдквисте. Ему придется вернуть все картины и дом тоже.

Она продолжала смотреть в окно.

— Италия, — сказала она.

— Италия? Когда?

— Как можно скорее.

Это не было причудой. В ее голосе звенела решимость.

— Почему Италия? — спросил он. — Почему именно туда?

Зоя разочарованно, с жалостью посмотрела на него. Ребенок-соблазнительница.

— Сам знаешь.

Ее голос был таким громким и отчетливым, что Эллиот не сомневался, что кто-то говорил с ним наяву. Он резко сел, моргая, открыл глаза, ожидая увидеть, что он в комнате не один.

Сквозняк теребил занавески. Скрипели ступеньки лестницы.

Он с головы до ног был в поту. Даже одеяла промокли. Но жар спал. В дрожащих руках и ногах ощущалась слабость, но разум был удивительно ясным. Сон без лекарств. Он до сих пор не привык к этому.

Часы в прихожей пробили семь.

Он отправился в ванную и разделся. Стоя под холодным душем, дрожа, он тер себя куском мыла из «Величавого ибиса».

Он заметил свое отражение в зеркале и недоверчиво уставился на него. Смертельно бледное, осунувшееся лицо, заросшее щетиной, сальные волосы свалялись в подобие вороньего гнезда на макушке. Ветка дерева оставила царапину под правым глазом, в дюйм длиной, уже покрывшуюся багровой коркой в форме полумесяца. На лбу тоже были ссадины. Он оглядел себя и увидел, что руки разодраны до локтей.

В доме Зои оставалось лишь это зеркало. Оно было намертво прикручено к стене. Страшно подумать, как быстро забываешь о внешности, когда не можешь взглянуть на себя.

Ему подумалось, что больше всего он похож на сумасшедшего. Одного из тех печальных доходяг в обносках, вечно бормочущих себе нос, типов, которых сторонишься в супермаркетах. Может, так и есть? Может, жизнь в доме Зои свела его с ума?

Говорят, если не слышишь голоса, значит, еще не окончательно свихнулся. Беда в том, что об этом не всегда легко судить. Иногда так погрузишься в воспоминания, так глубоко задумаешься, что сам не уверен, откуда исходят слова. Как голоса, пробуждающие ото сна. В конце концов, все они в твоей голове. Слушать — занятие не пассивное, как и смотреть. Любой образ и звук процеживается через решето узнавания. Не понимать — означает быть слепым, как человек, что стоит перед аллегорической картиной, понятия не имея о символах на ней или об их значении. То, чего не понимаешь, невидимо.

Италия. Сам знаешь.

— Что я знаю? — Его голос гулко разнесся по пустой ванной.

После Франции — Тунис. После Туниса — Италия. По дороге — попытка самоубийства и пребывание в доме для умалишенных. Тунис называют бесплодным периодом. Говорят, он пришелся на середину непродуктивного в силу болезни и творческого застоя этапа. Но что, если Тунис был кульминацией, поворотным моментом? Что, если там, в воде, когда всего несколько секунд отделяло ее от смерти, Зоя стала другим человеком, художником, который увидел мир другими глазами?

В Италию она отправилась не сразу. Сначала ей пришлось подкопить денег. Карл давал ей не много, а художественный рынок переживал не лучшие времена, как и вся экономика. Она работала на круизных лайнерах Средиземноморья, писала портреты на заказ. Одним из этих лайнеров была «Полярная звезда». Но Зоя попросту выжидала, тянула время. Что-то изменилось после Туниса. Она научилась терпению — терпению человека, у которого есть план.

Не было больше и романов, по крайней мере никаких упоминаний о них Эллиот не нашел. Она ступила на новый путь, по которому могла идти лишь одна.

Эллиот натянул сухую одежду и поднялся в студию с чашкой черного кофе. Это в Италии Зоя обучилась технике золочения времен Возрождения, некогда предназначавшейся лишь для иконописи. В Италии научилась пускать золотой лист по воде и создавать бесконечность в слое металла тоньше четверти микрона.

Ходили слухи, что разочарование Карла Чильбума в советском коммунизме лишь усиливало ностальгию его жены. Чильбум даже предлагал Зое написать мемуары о ее жизни в России. Революция была предана, как говорили кронштадтские моряки, и неплохо бы предъявить миру доказательства жестокости предателей. Потихоньку Зоя как художник вернулась к России.

Явное путешествие и тайное путешествие. Что, если одно было просто прикрытием для другого?

Хильдур Баклин сказала ему в доме престарелых, глядя на пар, поднимающийся от бассейна: «Она обожала театр. Все эти игры с переодеванием. Все эти маски».

Зоя любила маски. Но картины ее были наивными и простодушными образами безупречного мира, увиденного глазами ребенка. Вот только времени на детей у Зои явно не было.

Он вытащил книгу Ченнино Ченнини, пролистал ее, нашел главу о водяном золочении. Солнце уже встало, но читать все равно было тяжело. Эллиот зажег фонарь и стоя переворачивал страницы в свете мерцающего желтого пламени.

Листок бумаги выпал и приземлился у его ног. Он узнал почерк Зои. Словно она бросила послание в щель для писем между тем миром и этим. И привела Эллиота сюда, чтобы он нашел его.

На листке были инструкции. По-английски.

Это было именно то доказательство, которое искала Керстин Эстлунд: список картин из личной коллекции Зои и тех, кто получит их после ее смерти. Он был составлен в 1993-м, когда Зое исполнилось девяносто, и в нем были все наследники, которых упомянула журналистка: галереи в России, Национальный музей в Стокгольме, музей Монпарнас в Париже. «Актриса» предназначалась Хильдур Баклин, как и утверждала старая леди. Самая большая картина, «Стокгольмская гавань», отходила местной благотворительной организации. И не меньше четырех других картин, в том числе «Летний дворец в Царском селе» и «Портрет Гермины фон Эссен» были отложены для детей некой Моники Фиск. Адреса прилагались. Как и имена музейных хранителей. Даже телефонные номера. Это был очень важный для Зои документ. И то, что она написала его на английском, «лингва франка» художественного, равно как и делового, мира, предполагало намерение сделать его понятным для всех заинтересованных лиц. Список не доказывал, что завещание Линдквиста — фальшивка. Но он подтверждал, что решение о судьбе коллекции переменилось в последнюю минуту. Возможно, этого хватит, чтобы заинтересовать власти.

Первым его побуждением было позвонить Керстин Эстлунд. Он прекрасно помнил ее лицо, когда она подтолкнула к нему по столу салфетку в баре «Величавого ибиса» с написанным растекшимся черным фломастером телефоном. «Вы поможете мне, а я помогу вам». Но она не сказала, какпоможет ему. Он чувствовал, что она что-то знает о крымских картинах. Но то, что они не были упомянуты в списке Зои, делало их существование еще более сомнительным. Возможно, Керстин Эстлунд не расскажет ему ничего, потому что рассказывать нечего.

Это так похоже на журналистов, давать пустые обещания — вести себя осторожно, не упоминать ничьих имен. Это вошло у них в привычку. Корзины с чужим грязным бельем породили цинизм, а цинизм породил ложь. Кроме того, если он расскажет Керстин о своей находке, события могут выйти из-под контроля. На следующее же утро газеты будут пестреть скандальными заголовками. Заинтересованные лица вмешаются раньше, чем он закончит работу. Если выставку-продажу отменят, он потеряет доступ к бумагам Зои и не сможет больше приходить в ее дом. Доктор Линдквист проследит за этим. Эллиот не мог так рисковать.